Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Вскоре мы разошлись, и я поднялся в свою комнату. Лёг на лавку, укрытую медвежьей шкурой, и долго смотрел в потолок. За стеной кто-то ходил. Потом стихло. Где-то далеко, в стороне ханского двора, перекликались караульные, по-русски и по-татарски, вперемешку.

Проснулся я от того, что за окном убирали снег.

Полежал, послушал. Двор Якова просыпался так же, как любой двор на Руси: кто-то таскал воду, кто-то уже нашёл повод поругаться, кто-то топил баню заново, потому что после нас там, надо думать, было что отскребать. Голова после вчерашнего была ясная. Пиво у Якова оказалось хорошим.

На лавке у двери лежала стопка одежды. Моя, выстиранная и сложенная. Сверху лежала кольчуга, и её тоже почистили: кольца блестели, и я подумал, что кто-то из Яковлевых холопов полночи тёр её песком.

Я оделся, взял саблю и вышел на двор.

Разминаться я привык с рассветом, и походы этой привычки не отменили. Тело после пятнадцати дней в седле просило движения, а не тряски. Я выбрал место за баней, где снег был утоптан, и никто не ходил, и начал с того, с чего начинаю всегда. Размял шею, плечи, ноги, спину. Потом взял саблю и медленно, меняя положение ног, стал наносить удары.

Через четверть часа за спиной скрипнул снег.

И повернувшись увидел Иву.

Она вышла из дома в кольчуге, которую ей переделали в Александрийске по росту. Всё-таки с последнего похода в Казань она выросла. Также я обратил внимание на кинжалы за поясом. Волосы под шапку не убрала, коса висела по спине. Встала в стороне и начала свою разминку, не спрашивая. Я продолжал свою.

Минут через пять она заговорила. Не прерывая движения.

— Меня вчера допрашивали.

— Кто?

— Все. — Ива развернулась через плечо, присела, выпрямилась. — Зухра с Марьям, Василиса, и ещё две девки, что им прислуживали, тоже уши развесили. Три часа болтать пришлось без продыху. Я думала у меня язык отвалится.

— О чём? — спросил я, понимая, что Ива не с проста подняла эту тему.

— О Москве. — Она выдохнула и, сделав паузу, продолжила. — Да, если честно, о многом. Какие в Кремле полы, что едят за столом у княгини, правда ли, что у тебя вода по трубам течёт. Про школу нашу спрашивали. Но больше всего, разумеется, спрашивали про Ксению (дочь Кара-Булата и Зухры, и сестра Марьям).

Я опустил саблю.

— Что спрашивали?

— Всё. Как живёт, где живёт, что носит, кто у неё в доме. Как рожала. Как Шуйский к ней относится… не бьёт ли. Зухра спросила это так, будто про погоду, но я видела, как она ждала ответа. Я сказала, что Алексей на неё дышать боится. Она отвернулась и минуту сидела. Мне показалось, что слезы покатились по её лицу.

— Про Ильдара не спрашивали?

— Конечно спрашивали. Но Ильдар с Великим князем дружит, и он юноша, а им как правило легче поставить себя, чем девам, — ответила Ива. — В общем, Ксения их больше интересовала. Они очень хотели знать, есть ли у Ксении подруги в Москве. Я сказала, что мы с ней дружим. Что я к ней езжу и она ко мне. Что мы вместе стреляли из лука и Зухра тогда посмотрела на Марьям, а Марьям на Зухру, и обе замолчали.

— Почему?

— Потому что я Строганова, — сказала Ива. — Они этого вслух не сказали. Но я не дура, Дима. Для них дочь ушла в Москву, в чужой дом, в чужую веру, к мужу, которого они видели несколько раз. И тут им говорят, что у неё там есть подруга и ни кто-то, а сестра воеводы. Ты бы видел лицо Зухры. Она не плакала, но близко к тому. Стоило мне это сказать, как отношение ко мне стало ещё теплее.

— Хорошо, — сказал я. — Это всё?

Ива усмехнулась. Так, что я понял: сейчас начнётся главное.

— Нет. Ещё про тебя спрашивали.

— Что про меня?

— Женат ли, — она выпрямилась и посмотрела на меня. — Сколько лет. Сколько детей. Правда ли, что ты ходишь в шёлковых рубахах. Марьям, к слову, сидела красная, как варёный рак.

— И?

— И мне показалось, — сказала Ива с наслаждением, — что Марьям хотели бы видеть твоей женой. Не сейчас, наверное, но хотели бы. Зухра, во всяком случае. А Марьям, по-моему, не против.

Я стоял с саблей в руке и переваривал.

Породниться с Кара-Булатом через младшую дочь. А значит и с Шуйским… Если Кара-Булат бы такое подстроил, то через десять лет половина Казани звалась бы его родней. Умный старик.

— И что ты им ответила?

— Правду, — сказала Ива.

— Какую правду?

— Что ты греешь постель Марии Борисовны.

— Кха-ха-ха… — я поперхнулся.

Сказать, что о нас не знали, было нельзя. Знала о нас скорее всего вся Русь. Но одно дело слух с торга и совсем другое, когда об этом за столом, трём казанским женщинам, в лицо говорит сестра воеводы.

— И зачем? — спросил я, когда откашлялся.

— Чтобы они оставили свои планы при себе. — Ива сложила руки на груди. — Или ты решил завести третью женщину? Тебе Великой княгини и Олены уже не хватает?

Я посмотрел на неё.

Она стояла в кольчуге, с двумя кинжалами, в шапке набекрень, и смотрела на меня снизу вверх с таким видом, будто это она тут воевода.

— Ррр, — сказал я. — Знаешь что, сестрёнка, пора тебя снова проучить.

И недобро усмехнулся.

Другая на её месте попятилась бы. Ива же вдруг перестала улыбаться, и в глазах у неё появилось то, что я видел у Митрия перед кругом.

— Давно хотела посмотреть, — сказала она, — насколько я подросла.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом я повернулся к бане, где холоп таскал воду, и крикнул, чтобы принесли ветоши. Любой, какой не жалко.

Учебных клинков у нас не было. Свои остались в лагере, у Якова спрашивать я не хотел, потому что тогда сбежался бы весь двор смотреть.

Холоп принёс охапку старого полотна, которые, судя по виду, раньше были рубахами, а до рубах, наверное, мешками. Я оторвал полосу шириной в ладонь и начал обматывать саблю. От острия к гарде, плотно, виток на виток, так, чтобы полотно легло и клинок