Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Я ей кивнул, мол, иди.

Яков тем временем поднялся на крыльцо и повернулся к нам.

— Василиса! — крикнул он в дом. — Выходи, гости приехали.

Дверь отворилась.

На крыльцо вышла девушка, и я на секунду забыл, зачем мы сюда пришли.

Светлые волосы, заплетённые в косу и уложенные под кику, которая была сдвинута, из-за чего волосы выбивались. Глаза ярко-синие, такие, что при зимнем свете казались тёмными. Лицо круглое, с белизной, какая бывает у северных женщин. И невысокая… рядом с Яковом, который стоял тут же, она доставала ему до плеча.

Она посмотрела на нас, и в первый миг я решил, что она оробела, потому что во дворе стояли чужие мужчины в кольчугах. А потом она увидела Ярослава.

— Слава-а! — завизжала она так, что кони у коновязи шарахнулись. Сбежала с крыльца, не глядя под ноги, и повисла у Ярослава на шее. — Как же я давно тебя не видела! Ты приехал!

Ярослав подхватил её, крутанул, как крутил Иву в Нижнем, поставил на снег.

— Кхм-хм, — сказал Яков с крыльца.

Василиса обернулась. Увидела, что муж показывает на меня и на Шуйского, и что мы стоим и смотрим.

— Ой, — сказала она. — Простите.

Поклонилась нам обоим, всё ещё смеясь, и тут же развернулась, подхватила подол и убежала в дом, туда, куда ушли остальные женщины. Дверь хлопнула. Из дома донёсся её смех и следом татарская речь Зухры, тоже, кажется, смеявшейся.

Яков стоял на крыльце.

— Простите её, — сказал он. — Она княжна Ярославская. А ведёт себя…

— Но ты же за это её и любишь, — сказал я.

Он посмотрел на меня удивлённо. Видимо, от воеводы Строганова он такого не ожидал, и с настороженностью кивнул.

— Без её смеха жизни своей не представляю.

Он сказал это без улыбки, и от этого вышло даже лучше.

— Тогда ты счастливый человек, — сказал я, поднимаясь по крыльцу. В тот момент я поймал себя на мысли, что где-то и когда-то одна девочка будет слушать сказку про Василису Прекрасную, и что, возможно, эту сказку сочинит тот, кто когда-то видел ярославскую княжну на казанском подворье. А Якова там представят в качестве былинного богатыря.

Ярослав догнал меня в сенях. И коротко рассказал, словно оправдываясь, что Василису он знает с детства. И что он и Алена дружили, и два лета подряд провели вместе.

Я кивнул. И подумал, что знатные женщины могут себя вести куда свободнее, чем простолюдинки. На мой взгляд, жизнь была бы ярче, не будь строгих правил, придуманных церковью…

Нас разметили в гостевых покоях, после чего мы спустились в баню. К слову, она у Якова была новая, из свежих брёвен, и в ней ещё пахло смолой.

Холопки забрали наши вещи, все, до исподнего, и Яков велел принести чистое. Рубахи, порты, кафтаны, сапоги, у него в сундуках было, во что одеть десятерых. Сказал, что наше выстирают и высушат за ночь и к утру вернут. Я не спорил, потому что после пятнадцати дней на льду от моей рубахи можно было прикуривать.

В парную мы пошли впятером. Яков, Кара-Булат, Ярослав, Шуйский и я. Холмский-младший сказался усталым и ушёл в отведённую ему горницу.

— Рассказывай, — сказал я. — Как живёт Казань?

Яков сел на лавку, вытянул ноги и посмотрел на кружку.

— Живёт, — с печалью в голосе сказал он. — Не сразу этого получись достичь, но живёт.

Первое лето, сказал он, было тяжелым. Но при этом город не бунтовал. После трёх дней грабежа он сидел смирно, как побитая собака, и это было понятно.

Но проблемы были за городскими стенами.

После того, как Ибрагим лёг под стеной, нукеры, которых он кормил, бежали или сидели по своим дворам. Часть из них присягнула Москве, и Кара-Булат развёл их по разным сотням, а кого-то сослал в другие пограничные земли. Но часть ушла. За Каму, в леса, к черемисам, и оттуда начала грабить.

— Сколько? — спросил я.

— Сотен пять, — ответил Яков. — Не скопом, а по ватагам разбились… по двадцать-тридцать человек. Брали обозы на волжском тракте. Разграбляли деревни и резали тех, кто присягнул. Это они называли местью за хана. — Он сделал паузу. — Но по мне, они просто занимались грабежом, и на память хана им было плевать.

Яков гонял их всё лето и осень. Со своей сотней и с людьми Кара-Булата. Загонял по лесам, жёг зимовья, брал живыми, когда мог, чтобы потом, в назидание остальным, вешать у дороги.

К зиме ватаг осталось две. Одну разбили перед первым снегом, вторая ушла к черемисам, и там её, по слухам, разбили сами черемисы. Видать, что-то не поделили.

Потом Яков рассказал про то, что творилось в городе.

Перепись прошла: двадцать семь тысяч душ, все записаны. Монету свели к московской. Суд поставили смешанный — половина судей русские, половина казанские, и суд этот работал, хоть и со скрипом. Подати в этом году собирали.

— Но? — спросил я.

— Но со скрипом, — повторил Яков. — Каждый приказ они исполняют так, как будто делают мне одолжение. Позовёшь мурзу… он придёт. Через день. Скажешь ему прислать людей на стену… пришлёт. Половину. Спросишь, где вторая половина… заболела. Все разом. И так во всём.

— Это они проверяют, — сказал Кара-Булат.

Мы обернулись к нему. Мурза сидел в углу, накрывшись простынёй.

— Проверяют какой ты наместник, — продолжил он. — Мягкий или твёрдый. Мягкого будут гнуть. Твёрдого будут бояться. Они тебя два года проверяют, и ты пока держишься, но ты один. Если бы не я, ты бы давно сломался. — Он тут же добавил. — Поверь, я не считаю тебя слабым, князь. Но казанец мыслит иначе. И я тебе уже говорил, что плохо, когда ты не знаешь, кто чей брат и кто кому должен барана с прошлого года.

Яков, тяжело вздохнув, кивнул. И у меня даже мысли не было его как-то порицать или наставлять. У татар другой менталитет и именно поэтому ему в помощники определи мурзу из местных.

— Так и есть, — тем временем сказал Яков. — Без мурзы я бы тут