Герой поневоле - Николай Бирюздин

Перстень не отдавал камень.

Лапки оправы держали его четвёртый десяток лет и отгибаться не желали; я поддел первую кончиком ножа, она пошла, поддел вторую — и мутный серо-зелёный камень выпал мне в ладонь вместе с крошкой присохшей грязи. Оставшийся серебряный ободок я положил отдельно, на угол стола. Ободок был тонкий, гнутый, свою работу он отработал.

Раздел о сборке в «Началах» назывался «О совокуплении частей» и был вдвое короче раздела о материалах. Я перечёл его накануне четыре раза и переписал себе на лист, разложив сплошной текст по пунктам, — на бумаге получилась инструкция, каких у меня прошло через руки, наверное, тысячи.

Первое: сердечник обвить жилою в три оборота, оборотам не находить один на другой.

Второе: конец жилы свести на кость, а самой кости сердечника не касаться.

Третье: жилу класть на кость чистым концом, ибо чернь работе враг.

Четвёртое: работу вести с утра, натощак и в тишине.

Четвёртый пункт я выписал, но исполнять не собирался. В любой инструкции есть строчка о том, как правильно держать отвёртку, а есть строчка, доставшаяся от прадеда, и вторую обычно узнаёшь по тому, что она про время суток. Про «чернь» я решил, что это про чернёное серебро — то самое, узорчатое, — и что мне такое не грозит. Это была первая ошибка дня, и заплатил я за неё двумя часами.

Канитель я разматывал у окна. Полмотка — это оказалось много: локтей десять тонкой, в конский волос, проволоки, свитой в спираль. Тянуть её и распрямлять пришлось руками, придерживая коленом моток, и в этом деле пальцы Дмитрия снова оказались способнее меня самого. Аршин с четвертью я отмерил по краю столешницы — её длину я промерил накануне пядями и записал, — и откусил конец щипчиками из той же шкатулки.

Клык я освободил от оправы последним. Оправа держалась крепче перстня, и на середине работы я поймал себя на том, что делаю всё это в полной тишине — не потому, что так велено книгой, а потому, что дом с утра пустой и в комнате слышно только, как скрипит серебро под ножом.

Дощечку я выпросил у мальчишки-подавальщика ещё с утра, у поленницы.

— Мне бы плашку. Ровную, с ладонь, от растопки.

Он отложил топор, порылся в куче и подал мне две на выбор, обе берёзовые.

— Эта суше, — сказал он про левую и на всякий случай уточнил: — Барин, вам для чего?

— Опыт ставить.

Слово ему ничего не сказало, но объяснений он больше не просил: господа опыты ставят, дело господское. Плашку я обстругал ножом, просверлил в ней шилом две дырки под нитку и высушил у печки, потому что сырое дерево ведёт, а мне нужно было, чтобы части лежали там, где я их положу.

К полудню на столе лежали три вещи и одна дощечка.

Сборка заняла двадцать минут.

Камень я обвил канителью в три оборота, следя, чтобы витки шли ровно и не наползали друг на друга; проволока садилась на неровный бок плохо, соскакивала, и последний оборот я прихватил ниткой к дощечке. Свободный конец жилы вывел на клык и притянул к нему второй ниткой — так, чтобы серебро легло на кость, а сама кость до камня не доставала: между ними я оставил полпальца пустоты. Всё это держалось на нитках, воске от свечи и честном слове.

Монтаж на соплях, сказал бы Паша. Паша сказал бы иначе, но при барине выражаться не полагается.

Я поставил дощечку на подоконник, подальше от лица, как и обещал, отодвинул подсвечник и сел напротив.

Оставалось последнее: искра.

Как её толкать, книга не объясняла. В инструкциях не пишут, как нажимать кнопку. «Искрою поверяется сердечник, искрою же и пробуждается». Я положил два пальца на камень и сделал то же, что делал над свечой в то утро: усилие без предмета, толчок в никуда.

Ничего.

Я проделал это ещё раз, помедленнее. Потом взял камень всей ладонью, вместе с витками. Потом попробовал с закрытыми глазами, чувствуя себя полным идиотом, но идиотом методичным.

За окном мальчишка колол щепу. Дощечка на подоконнике лежала как лежала.

* * *

Первые полчаса были неприятные.

Я сидел и раскладывал по пунктам, что именно могло не сработать. Пунктов вышло три: камень не годен, искры нет, собрано неверно.

Второй пункт был самым дешёвым по проверке и самым дорогим по последствиям, потому что проверить его было нечем, а если он верен, то дальше нет ни артефактов, ни колодца, ни разговора. Свеча, щелчок, полтора рубля по описи и мужик с дощечкой на подоконнике.

Я отложил второй пункт в сторону. Не потому что храбрый: потому что с ним всё равно нечего было делать, а с двумя другими — было.

Камень я перепроверил тем же способом, что и в кладовой, — с бусиной и перестановкой рук. Триста счётов. Бусина грелась, камень нет. Примета держалась, и я решил считать его годным, пока не доказано обратное.

Значит, сборка.

Я снял дощечку с подоконника и разобрал её до нитки, раскладывая части в том порядке, в каком они стояли в инструкции. Разбирать собранное своими руками полезно тем, что врать себе при этом негде.

Три оборота, ровно; на просвет видно, что витки друг на друга не находят. Кость сердечника не касается — полпальца, даже больше. Конец жилы на кости лежит.

Чистым концом.

Я поднёс канитель к свету. Серебро было тёмное, местами до черноты. Ровно такое, каким его выдала ключница по строке из графы «ветошь». Полмотка, потемнела. Я потёр конец о ткань штанов. Под чернотой обнаружился белый металл.

Чернь.

Не узор. Окисел.

Я сидел с этой проволокой в руках, и мне было смешно и досадно одновременно. Автор трактата написал ровно то, что нужно, теми словами, какие были в ходу у него в мастерской; двести лет спустя человек с техникумом за плечами прочёл его слово в своём значении и потерял два часа. У нас за такое в приёмке били по рукам: если в спецификации термин неоднозначный — иди и уточняй, а не догадывайся. Я не пошёл. Уточнять, впрочем, было не у кого до ночи.

Чистил я золой. Взял из камина щепоть остывшей, развёл водой в блюдце и суконкой протёр оба конца жилы, а потом, подумав, всю её целиком — от одного конца до другого. Чернота сошла тяжело, в три захода, руки почернели раньше серебра. Место на клыке, куда ложился конец жилы, я подскоблил ножом до свежей кости.

Сборка второй раз