Герой поневоле - Николай Бирюздин

Ложка не остановилась. Удивление он откладывал на потом, как откладывают счёт до конца квартала.

— Деньги просить будешь?

— Пока нет. Если дойдёт до денег, приду и объясню сначала, за что.

— Ключница откроет. Что возьмёшь — скажешь ей, запишет. — Он положил ложку. — Из дома ничего не выносить. И не лазай там один по темноте, там половицы гнилые.

Кладовая была в подклете, за двумя дверями, и пахло в ней холодным железом и старой кожей. Ключница шла впереди с фонарём и с тетрадкой на шнурке, только тетрадка была другая, толще той, что для свечей.

— Опись домовая, — сказала она, поймав мой взгляд. — С прошлого барина ведётся, я продолжаю. Что берёте — против строки помечу.

Опись меня примирила с этим домом окончательно. Она была разграфлена от руки, велась двумя почерками и содержала графу «состояние», в которой чаще всего стояло «ветхо». За такую опись у нас на складе я бы человека расцеловал, а тут её вела женщина, не знающая слова «инвентаризация», просто потому, что барское добро счёт любит.

Первый сундук был с посудой. Серебро числилось в нём по весу, с указанием пробы, и проба стояла восемьдесят четвёртая.

— Медь, — сказал я.

— Чего? — не поняла ключница.

— В серебре медь. Восемьдесят четвёртая проба — это серебро с медью, иначе ложка гнётся.

Ключница поглядела на меня, ничего не ответила и подтянула тетрадку повыше. А я стоял и прощался с двенадцатью ложками, тремя из которых были треснуты по черенку и числились в графе «в лом». Самое дорогое в описи мне не годилось. Чистая медь глушит работу, а восемьдесят четвёртая проба — это шестнадцать частей меди на сто.

Во втором сундуке лежала рухлядь: обрезки тесьмы, пуговицы в мешочке, шитый серебром отворот от чего-то парадного, изъеденный молью. И моток.

— Канитель, — сказала ключница, заглянув в опись. — Полмотка, потемнела. Для шитья брали, да так и не пошла в дело.

Канитель — это проволока. Тончайшая серебряная проволока, которую тянут для золотого шитья, наматывают на моток и продают на вес. Я держал её на ладони и считал, что мне не придётся идти к кузнецу, потому что жилу мне вытянули лет двадцать назад и забыли в сундуке.

— Тянуть канитель, — сказал я вслух.

— Что?

— Ничего. Пословица есть такая. Оказывается, не пословица.

По описи канитель стоила гроши и шла последней строкой в разделе «ветошь». Ключница пометила её против строки без единого вопроса: барин просит ветошь — пусть берёт ветошь.

Клык нашёлся в третьем сундуке, среди дедовых охотничьих вещей, и был он в серебряной оправе, кривой и почерневшей. Длиной в ладонь, желтоватый, тяжелее, чем должна весить кость.

— «Зуб звериный, в серебре, оправа худая, при доме с давних лет», — прочла ключница. — Дедов дед со службы привёз, сказывают. Вешать не вешали, лежит и лежит.

Я взял его двумя руками. В книге про свойства костей было сказано много, а про то, как отличить кость магической твари от коровьей, — ни слова. Автору такое и в голову не приходило: он писал для людей ремесла. Тяжесть я оценить мог, желтизну мог, а больше ничего. Взял.

Камень я нашёл последним, в шкатулке с мелочью, где лежали пряжки и стёртые монеты неизвестно какого царствования. Перстень мужской, серебро, камень мутный, серо-зелёный, с прожилкой — вылитый тот, которым автор трактата попрекал поставщика. В описи он значился как «перстень с камнем простым, цена малая».

Проверить сердечник, по книге, можно было только искрой. Искры у меня не было, вернее, была, но непроверяемая, а вкладываться до проверки я в тот день ещё не хотел. Зато у той же книги нашлась примета, которую автор приводил с оговоркой «сказывают мастера»: камень, годный к делу, руки не примет.

Я вынул из шкатулки стеклянную бусину похожего размера, зажал бусину в левом кулаке, перстень в правом и стал считать.

На двухстах бусина была тёплая. На трёхстах она грелась в кулаке вовсю, а серо-зелёный камень в правой руке холодил кожу так же, как в первую секунду.

Я разжал руки и посчитал ещё раз, поменяв их местами, потому что контрольный опыт без перестановки — не опыт, а самообман.

Результат не изменился.

* * *

— Три из четырёх, — сказал я, едва сев. — Камень, жила, кость. Всё из дома, всё по описи, и всё вместе, если верить описи, стоит около полутора рублей — из них рубль за клык, и то за серебряную оправу.

— Мастера в лавках заплатили бы двадцать, — сказал Теодор.

— Мастера в лавках не читали домовую опись. — Я вытянул ноги. — Камень проверил по вашей примете. Триста счётов в кулаке, с контрольной бусиной и перестановкой рук. Бусина греется, камень нет.

— Примета верная. — Он опять не ходил, стоял. — С костью тебе не проверить ничего. Возьмёшь на веру.

— Возьму. Она у меня одна.

— Четвёртая позиция?

Вот тут и была дырка, которую я весь вечер обходил.

— Унимающего нет, — сказал я. — И взять негде. В доме — точно, а рецепта у меня три, и все разные. Я собираюсь ставить без него.

Теодор шагнул ко мне и остановился ближе, чем становился обычно.

— Скажу прямо, чтобы после не было разговоров. Вещь без унимающего работает один раз. Может, два. Потом жила спекается, и хорошо, если только жила.

— А если не только жила?

— А если не только — то в руке. — Он помолчал. — Камень у тебя мутный и малый, беды большой не выйдет. Пальцы целы останутся, за это ручаюсь. За брови не ручаюсь.

Я представил себе, как объясняю деду, где мои брови.

— Принято, — сказал я. — Изделие опытное, ресурс один цикл, отдача не гашена, оператор предупреждён. У нас такое собирают на стенде и накрывают ящиком, а испытателю выдают очки.

— Ящика у тебя нет.

— Ящика нет. Есть комната, стол и подсвечник. Ставить буду на подоконнике, подальше от лица. — Я поднялся. — И вот ещё что. Вы сказали «беды большой не выйдет» и ручаетесь за пальцы. Вам-то какая разница, что там с моими пальцами?

Теодор ответил не сразу, и я успел подумать, что ответа не будет вовсе.

— Разница та, — сказал он, — что дом у нас с тобой один. Крышу над головой всякий бережёт.

Ответ был честный. Он мне не понравился ровно настолько, насколько был честным, — и в стопку я его класть не стал, потому что в стопку кладут то, что недоговорено, а тут договорили всё.

— Завтра соберу, — сказал я. — Если не убьёт.