Герой поневоле - Николай Бирюздин

На какой строке он стоял — я не помнил.

Я посидел ещё немного, честно поискал в голове и не нашёл. Где-то в четвёртом десятке. Тогда, в тот последний день, номер стоял у меня перед глазами, и я звал Пашу через полкомнаты, называя его вслух.

Огарки я отнёс сам. Их было два.

* * *

Теодор ничего не спросил. Он стоял у камня, заложив руки за спину, и ждал, пока я сяду.

— Вы слышали, как я скрипел пером, — сказал я. — Слушайте, что вышло. Прочту вслух, для порядка.

— Читай.

Читал я по памяти, глядя в серый свет над его шляпой, — лист остался в теле, на столе, но лист мне и не был нужен.

— Ведомость материалов на изделие «светильник». Позиция первая: сердечник. Камень, годный к делу, весом не менее двух золотников, чистота не ниже средней по книжным сортам. Замена — камень меньшего веса при укорочении цепи. Позиция вторая: жила. Серебро с малой примесью, чистой меди не допускать, сообразность с сердечником — по третьей таблице, длина по месту, не менее аршина. Замена не предусмотрена. Позиция третья: кость. Сорт по свойству «свет». Замена — только на кость того же свойства, что бессмысленно, потому что сортов свойства «свет» в книге названо два и оба через запятую. Позиция четвёртая: унимающее. Состав неизвестен, три упоминания в тексте, три разных рецепта, отсылка к таблице, которой в книге нет.

Я остановился. Теодор молчал.

— Дальше две графы. «Где взять» и «цена». Обе пустые. Их я и пришёл заполнять.

Он не двинулся с места. Обычно к третьей фразе он уже ходил — три шага туда, три обратно; я привык мерить его лекции этим шагом. Сейчас он стоял.

— Повтори позицию вторую, — сказал Теодор.

Я повторил.

— И это ты вывел сам. Из книги, за один день, без учителя.

— Из книги за один день выводится немного. Я всего лишь разложил её по полкам. Раздел о материалах говорит про четыре разные вещи, а написан так, будто про одну.

— Он написан так, как умели, — сказал Теодор. Поправки в его голосе на этот раз не было. — Вот тебе всё устройство ремесла — там, где я его видел. Мастер знает своё дело руками. Он берёт камень и говорит: этот пойдёт, а вон тот я третьего дня взял, так он мне всю работу испортил, дрянной был камень, с прожилкой. Почему испортил, он тебе не скажет — он скажет, что дрянной. Ученик стоит рядом семь лет и перенимает: этот берём, тот не берём. Через семь лет он тоже мастер. Через двадцать он пишет книгу — вот эту самую, где на девяноста страницах случаи, а порядка нет ни на одной. И каждый из них умирает, унося половину.

— Поэтому наука и растеряна, — сказал я. — Не потому, что её жгли. Потому что её никто не свёл в один документ.

— Никто. — Теодор наконец пошёл, но шаг сбился с прежней мерки — стал короче и неровнее. — Знание, которое живёт в руках, умирает с руками. Ты записываешь то, чего не знаешь, в отдельную графу и не стыдишься пустоты в ней. Мастера так не умеют. Мастеру пустая графа — стыд.

— Мастеру пустая графа — стыд, а закупщику — это план работ на неделю. — Я поймал себя на том, что говорю с удовольствием, и не стал себе мешать. — Ладно. Заполняйте графу «где взять». Начнём с камня.

Дальше было полтора часа настоящей приёмки, и я даже не сразу заметил, что впервые за все эти ночи веду её я, а не он.

Камень оказался вещью доступной. Его добывают, привозят и продают, и продают не только магам: сам по себе он никому не опасен и вне ремесла годится разве что в перстень. Мутные сорта дёшевы. Чистые дороги, и хорошего камня в лавке не увидишь — такой уходит по знакомству, до прилавка.

Жила — хуже. Серебро само по себе есть везде, но нужной пробы и в нужной форме его в лавке не спросишь. Спросишь — запомнят.

Кость — дорого и трудно. Кость магической твари не растёт на грядке; её везут те, кто эту тварь добыл, и торгуют ею не в лавке с вывеской.

— А цены? — спросил я. — Мне нужны хотя бы порядки. Что во что упирается: камень в кость или кость в жилу.

Теодор остановился.

— Цен я тебе не дам.

— Не скажете или не знаете?

— Не знаю. — Он произнёс это ровно, без досады. — Я знаю, что почём было в моё время и в моих краях. Тебе от этих чисел вреда будет больше, чем пользы: цена — вещь местная и скоропортящаяся.

Я записал в стопку и это: «моё время», «мои края». Он говорил о мастерах, у которых стоял ученик семь лет, и ни разу не сказал, где это было и когда. Ни разу, за все ночи. Стопка росла в основном за счёт мелочей такого сорта.

— Тогда с ценами я разберусь сам. — Я встал со своего камня. — Но покупать мы сегодня ничего не будем.

— Вот как.

— Правило первое, из самого скучного. Прежде чем открывать закупку — иди на склад. У любой конторы половина того, что она заказывает, уже лежит у неё же, в дальнем углу, под пылью, в графе «прочее». Просто про это никто не помнит, потому что кладовщик не читал спецификацию, а инженер не ходит в кладовую.

Теодор помолчал.

— В этом доме не бывало мага, — сказал он. — Ни в одном поколении.

— Зато в нём триста лет что-то копилось. И ни разу не выбрасывалось, судя по тому, как здесь считают свечи. — Я пошёл к телу. — Завтра иду в кладовую. Если вы правы и там пусто, я потеряю день. Если прав я — я сэкономлю деньги, которых у меня всё равно нет.

— Иди, Игорь, — сказал он мне в спину.

Имя он произнёс впервые с той ночи, когда я его назвал.

* * *

— Что тебе в кладовой? — спросил дед за завтраком.

— Хлам, — сказал я. — Всё, что не в ходу и никому не нужно. Ломаное и отложенное «на потом».

Дед ел кашу и не торопился. Ложка у него ходила ровно, левой рукой он придерживал край стола.

— Дело какое?

— Хочу собрать вещь,