Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Ярослав захохотал.

— Боже, какая ты красивая выросла! Поди от женихов отбоя нет!

— ЯРОСЛАВ! — крикнула Ива, покраснев, и для острастки топнула ногой.

Но это было, на мой взгляд, по-своему милым.

Пока эти двое перекрикивались, я решил заняться делом.

— Так, — сказал я, поворачиваясь к своим. — Алексей, Семён. Заканчивайте с размещением. Полки по росписи, обоз к амбарам, караулы как на реке. Как закончите, подтягивайтесь на подворье к Бледным. Ратмир, ты за старшего в лагере.

Шуйский махнул рукой, что понял. Холмский-младший кивнул. И мы с Ивой и Ярославом поехали через лёд к городу.

Всю дорогу Ярослав что-то да рассказывал.

У них всё было хорошо. Отец держался, хоть и ворчал на поясницу. Мать хлопотала. Софья… оставалась Софьей, и он произнёс это слово так, что я понял, что в доме Бледных у византийской принцессы есть своё мнение по любому вопросу. Катя же росла. Яков писал из Казани, что там спокойно, что Кара-Булат держит татар крепко, что склады набиты и хлеб идёт по Волге. Четыре тысячи нижегородских были готовы и ждали на другом краю города, чтобы влиться в войско.

— Ярослав, — сказал я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. — Как отец воспринял… про меня и Марию Борисовну?

Я писал им. Почти сразу, как о нас стало известно в Кремле. Хотел опередить слухи до того, как они дойдут до Нижнего Новгорода. Я написал тестю письмо, в котором сообщил, что связан с Великой княгиней, что связь эта не тайна больше, и что я хотел, чтобы он узнал это от меня, а не от купцов на торгу. Ответа я не получил. И не знал, как его понимать.

Ярослав помолчал. Посмотрел на Кремль впереди.

— Расстроился, — сказал он, покачав головой. — Не буду врать. Сел с письмом и сидел с ним весь вечер. Потом сказал: Дмитрий — Алёнин муж. Так и сказал, будто она жива. И ушёл к себе. — Я молчал, ожидая что он ещё скажет. И он не заставил себя долго ждать. — А мама пошла за ним. И они там долго говорили. Я под дверью не стоял, но стены у нас тонкие. Она ему говорила, что ты молод. Что тебе двадцать пять лет и что ты не монах. Что Алёна умерла и что ей на том свете легче будет, если ты живёшь, а не сидишь на её могиле. Что она сама, если бы, не приведи Господь, раньше отца ушла… она бы хотела, чтобы он жил дальше.

Он усмехнулся… как итог они поругались. А наутро он вышел к завтраку и больше про это не говорил. Но письмо твоё у него в ларце лежит.

— Понятно, — сказал я.

— Он тебе рад будет, Дима. Правда. Просто дай ему проворчаться.

Ворота подворья Бледных были открыты, и во дворе нас ждали.

Впереди стоял тесть. Андрей Фёдорович постарел… в бороде добавилось седины, и стоял он, чуть подавшись вперёд. Рядом с ним княгиня Ольга, в тёмном, всё ещё в трауре по дочери. За ними Софья, в греческом платье, с непокрытой головой… ей можно было, она была замужней женщиной и принцессой, и на Руси её причуды прощали. И рядом с Софьей девочка, которую я не сразу узнал.

Катя вытянулась. Когда я видел её в последний раз, она держалась за материнскую юбку и пряталась. Сейчас она стояла отдельно, сложив руки, как её, видимо, учили, и внимательно смотрела на меня. Пять лет. И уже видно было, что вырастет из неё что-то серьёзное.

Я спешился, подошёл к тестю и поклонился. Он смотрел на меня и долго молчал. Потом фыркнул.

— Явился.

— Явился, Андрей Фёдорович.

Он прищурился.

— А ещё мне доложили, зятёк, что ты у нас теперь в Кремле… — он покосился на жену, — в почёте.

— Андрей! — одёрнула его Ольга.

— Что «Андрей»? Что я такого сказал? В почёте человек. Вся Москва об этом говорит, а мне и слова нельзя.

— Он с дороги. Дай ему в дом войти.

— Войдёт. Никуда не денется. — Тесть повернулся ко мне. — Я, Дмитрий, тебе вот что скажу. Я не слепой. Ещё на свадьбе Ярослава мне бросилось в глаза, как княгиня на тебя глядит… давно я это приметил, зятёк.

Он замолчал и смотрел на меня, и по этому молчанию не ясно было, чего он ждёт.

— Но пока Алёна была жива, — выговорил он медленно, — ты её не предавал. Так?

Тянуть тут было нельзя ни мгновения, и я перекрестился широким крестом на купол домовой церкви за его спиной.

— Вот тебе крест, Андрей Фёдорович. Ни разу. Совесть моя перед Алёной чиста.

Тесть подержал меня взглядом ещё немного, а потом выдохнул. Затем шагнул вперёд и крепко обнял меня.

— Ну и слава Богу, — сказал он мне в ухо. — Ладно, сын. Как бы там ни повернулось, а жизнь идёт своим чередом, и тебе в этом доме рады были и будут. Мало ли что Москва про тебя говорит.

— Спасибо, отец, — с почтением произнёс я.

Он отстранился, и я увидел, что глаза у него мокрые. Заметил это и он сам, сердито мазнул по ним рукавом и отвернулся к воротам.

— Внуков бы заодно привёз, — проворчал он. — Раз уж войско сюда притащил.

— Я с ними Григория оставил в Александрийске. Там сейчас пол-Кремля… Тимофей, сын княгини, у нас зимует.

— Григория, — повторил тесть. — Григорий твой меня моложе, ему внуков нянчить ещё лет двадцать. А мне один Господь знает, сколько отмерено, и поясница мне об этом каждое утро напоминает.

Ольга с Софьей тем временем переглянулись, подошли к Иве с двух сторон, подхватили её под руки и увели в дом. Ива оглянулась на меня с мольбой во взгляде, но я ей кивнул: мол, иди. Женщины уводили её от мужского разговора настолько ловко, что возразить она попросту не успела. Катя побежала следом, оглядываясь через плечо.

Тесть проводил их взглядом.

— Так вот, — сказал он, когда двери за женщинами закрылись. — Ты уж, Дмитрий, будь добр, привези мне внуков на лето, всех, сколько их у тебя набирается. И Юрку этого тоже, я его признать не могу. Сам