Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

негромко сказал он. — Я знаю, чей ты сын. Мне это твоя матушка грамоткой отписала. И в той же грамотке она велела учить тебя так, как я учу своих. Своих я учу так. И ещё вот что запомни. Ты меня сейчас попробовал напугать. Больше не пробуй. Потому что, если ты ещё раз попробуешь, я сяду на коня, поеду в Москву, приду к Великой княгине на Боярскую думу, при всех боярах… и откажусь с тобой заниматься. Скажу: княгиня-матушка, забирай сына, потому что он лодырь и учиться не хочет. Так и скажу… при всех.

Тимофей смотрел на него, и Григорий видел, как у мальчика дрожат губы. Он не плакал. Но глаза наполнились влагой, и он часто-часто заморгал, чтобы не покатились слёзы.

Он, наверное, никогда в жизни не слышал, чтобы с ним так говорили. И самое страшное для него было в том, что он поверил. В его голове пронеслись мысли, что этот старик с рассечённым лицом действительно может поехать и так сказать. Ведь он отец Московского воеводы, и в миропонимании ребёнка он был выше Дмитрия.

— Я не лодырь, — прошипел он.

— Тогда вставай.

Тимофей встал.

Григорий повернулся к Юре. Тот всё ещё сидел в снегу и всхлипывал.

— А ты? — сказал он. — Ты будешь и дальше сидеть и ныть на судьбу, что отец тебя не признаёт? Мне рассказывали, как ты при Семене говорил, что ты неродной. Ты хочешь быть неродным всю жизнь? Или ты хочешь показать всем, что в тебе течёт кровь Рюриковичей, и что ты этой крови стоишь?

Юра поднял лицо. Мокрое, с белыми дорожками от слёз.

— Возьми саблю, — приказал Григорий. — И учись! Этот мир не будет к тебе добр, Юра. Ни к тебе, ни к кому. И только сабля в руке покажет, кто ты есть. Не отец, ни мать… никакая грамота. А только сабля.

Юра поднялся. Взял саблю. Встал, как его учили, правая нога вперёд.

— Вот, — сказал Григорий. — Уже лучше.

Ещё два часа они рубили столб, ходили шагами и падали в снег. Григорий гонял всех троих, и Ивана тоже, причём Ивану доставалось больше остальных, потому что с него спрос был больше.

Когда стемнело, он их отпустил.

Они ушли в дом и разбрелись по комнатам, и до ужина в доме было тихо, как не бывало ни разу с тех пор, как дети съехались. За ужином все трое сидели над мисками и клевали носами.

Когда дети ушли, к Григорию подошла Нува.

Она подошла тихо, как ходила всегда, встала перед ним и поклонилась… низко, в пояс.

— Спасибо, господин Григорий, — сказала она. — Спасибо, что учишь моего сына.

Григорий усмехнулся и махнул рукой.

— Полно тебе. Мне самому в радость.

Она выпрямилась, посмотрела на него чёрными глазами, в которых он никогда ничего не мог прочесть, и ушла.

За столом с ним оставались Глафира и Олена.

И Григорий, глядя на Олену, снова подумал о том, о чём думал с утра.

Она была бледная. Он заметил это ещё несколько дней назад… но мало ли, зима, в это время все бледнеют. Он не придал этому значения.

Но следующим утром, когда все собрались за столом и Глафира поставила кашу, Олена вдруг резко встала, так, что лавка скрипнула, и выбежала из горницы. Следом поднялась Нува и вышла тоже.

Их не было несколько минут. Потом обе вернулись. Олена села на своё место, ещё бледнее прежнего, и к каше не притронулась. И Григорий, который повидал на своём веку достаточно, поймал взгляд Глафиры и увидел, что она думает о том же.

Её вырвало… от запаха каши.

Глафира вышла из-за стола следом за Оленой примерно через полчаса, будто бы по делу. Вернулась ещё через полчаса. И, проходя мимо Григория, покачала головой и кивнула. Покачала, как качают, когда всё уже ясно… и кивнула, подтверждая.

Олена была беременна.

Григорий сидел и смотрел на неё через стол, на то, как она ковыряет ложкой остывшую кашу, и думал.

Он не спрашивал сына, что у него с Оленой. Не его это было дело. Он видел, что она живёт в доме. Видел, как она смотрит на Дмитрия, и видел, как Дмитрий смотрит на неё, и умел складывать одно с другим. Знал он и про княгиню… хотя об этом теперь знала вся Москва.

Ну и что. Сын не отрок (подросток), а вдовец. А Олена… Григорий помнил её девчонкой в Курмыше. Дочь Артёма-кузнеца, первая красавица на всю крепость, которая с детства смотрела на его сына так, что все вокруг это видели.

Григорий подумал, что должен бы сказать Олене хоть что-то. И понял, что не знает что. Он просто встал, положил ей на плечо ладонь… и только сказал.

— Отдыхай, дочка. Дмитрий вернётся и всё наладится.

Клязьма быстро покрылась толстым льдом.

Проверил я это первым делом, когда головные сотни Холмского вышли на лёд у Владимирской дороги. Сам по реке, разумеется, не бегал, а послал десяток с пешнями, и они прошли версту вперёд, пробивая лунки через каждые сто шагов. Лёд оказался в локоть, местами в полтора, что для конницы годилось с большим запасом. Тем не менее сани с пушками не кучковали, так сказать во избежание неприятностей.

Тридцать тысяч человек на реке шириной в семьдесят саженей растягиваются вёрст на десять, если идти правильно, полками, с промежутками, чтобы задние не напирали на передних. Правильно шли только мои, Шуйский да тверские, а прочие двигались так, как двигались всю жизнь. Боярские дружины лезли вперёд, потому что каждому боярину казалось зазорным идти позади соседа, обозные отставали, потому что возчики через версту слезали погреться. К вечеру первого дня хвост колонны оказался в четырёх верстах позади места, отведённого ему по росписи, и Ратмир ускакал туда разбираться. Вернулся уже затемно, злой и охрипший.

Зато кухни работали.

Я поставил их в голову каждого полка, за передовой сотней. Утром кухари закладывали в котлы крупу, солонину и воду из проруби, разжигали топки, и сани трогались. К полудню в котлах кипело. К привалу каша была готова, и её вываливали в войлочные кадки, которые потом развозили по сотням. Люди ели горячее, не разводя костров, не ища дров. Не ожидая, пока снег в котелке растает. Садились на сани и ели.

Первые