Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Кузницы на санях тоже отработали. На третий день у одних из моих пушечных саней лопнула железная ось — не выдержала торосов* у переката.

(Торос — это нагромождение обломков льда, ледяные бугры и глыбы, которые образуются из‑за сжатия ледяного покрова).

В обычном походе это означало бы огромную потерю времени. У нас же кузнец подкатил свои сани, раздул горн, и через два часа ось стояла новая, из запаса, и пушка ехала дальше. За время до Владимира кузницы починили одиннадцать осей и перековали сотни две коней.

Хуже всего было с промоинами.

Клязьма река не быстрая, но в ней есть родники, лёд над родником тонкий и тёмный, и его не видно под снегом. На четвёртый день под передовым дозором Холмского провалился конь. Всадник успел скатиться, коня вытащили арканами, но после этого я велел пустить впереди всей колонны десяток пеших с пешнями и вехами, и дальше шли только по вешкам. Медленнее, зато никто больше не искупался.

Морозы стояли не сильные, градусов десять по моей старой мерке, но ветер на реке гулял неслабый, и на второй день лекари Фёдора начали принимать обмороженных. Щёки, носы, уши, пальцы… ничего страшного, но я велел сотникам на каждом привале осматривать людей, и обмороженных стало меньше.

На пятый день была метель. Я остановил войско на полдня, не став рисковать. Ведь лучше потерять полдня, чем сотню воинов. Шатры из воскового полотна поставили за час, буржуйки задымили, и войско пересидело непогоду в тепле.

Скорость нашего передвижения я прикидывал каждый вечер.

В обычном зимнем походе конное войско с обозом делает пятнадцать вёрст в день, двадцать, если повезёт. Я закладывал в роспись двадцать пять и втайне надеялся на них. А выходило тридцать. Тридцать две в лучший день, двадцать шесть в худший, не считая день потерянный из-за метели.

До Владимира от Москвы по реке сто восемьдесят с лишним вёрст. По росписи выходило девять дней. Мы вошли в город на седьмой.

Владимир встретил нас колокольным звоном. Тут когда-то сидел Варлаам, и епархия помнила, кому обязана школой и кровлей на соборе. Ощера подготовил всё заранее и на берегу под стенами стояли рядами стога, крытые рогожей, в амбарах лежал овёс в мешках, и дьяк с росписью ждал нас. Сделали привал на два дня, за которые войско и кони отъелись, кузнецы перебрали всё, что скрипело.

Я стоял на владимирском валу, смотрел вниз на реку, забитую санями, и считал.

Два дня выигрыша на первом отрезке. Это значило, что до Нижнего мы дойдём не за двенадцать дней, а за девять или десять. Это значило, что в Казань придём раньше, чем Кара-Булат ждёт, и склады ниже Казани, возможно, ещё не будут заполнены. Надо слать гонца вперёд.

И если так дальше пойдёт, войско придёт в степь не в феврале, когда бураны, а в январе. И каждый лишний день, который мы выиграли на реке, будет днём, который мы не потратим в степи, где нет ни стогов, ни городов, ни складов, ни, конечно же, Ощериных дьяков.

Я не привык радоваться заранее. Но тут позволил себе.

От Владимира вниз по Клязьме до Оки и по Оке до Нижнего шли ещё восемь дней. Река стала шире, лёд ровнее, обоз подтянулся. Боярские дружины, увидев, что мои и Шуйские всегда приходят на привал первыми и первыми получают кашу, начали держать место в колонне сами.

Ива всё это время ехала рядом со мной.

Спала она в моём шатре. Места хватало, шатёр воеводы был на два десятка человек, и я отгородил ей угол занавеской из того же воскового полотна. Она ворчала, что не маленькая, что может и с лекарями, где спала Инна. Я сказал: нет. Войску я доверял. Просто мне было спокойнее, когда я слышал её возню за занавеской.

Наконец-то показался Нижний Новгород, можно сказать, почти под самый вечер.

Кремль на горе, чёрный на закатном небе, с проездной башней над откосом. Я знал это место лучше многих: сюда я приезжал к тестю за невестой, отсюда уходил в Курмыш, здесь родилась Аня. Каждый раз, когда Нижний открывался с реки, у меня внутри что-то сжималось.

Лагерь я поставил за Окой.

На левом берегу, напротив кремля, там было ровное белое поле, версты на три в любую сторону, без построек и посадов. Река рядом, вода из проруби. Дрова из леса за лугами. И главное — войско не влезало в город. Тридцать тысяч человек в посаде — это тридцать тысяч поводов для драки, пожара, воровства и поножовщины. Пусть стоят на лугу. Тесть, как я и просил, поставил там стога и амбары ещё с осени.

Полки только начали разворачиваться, а через обледенелую реку от города скакал десяток всадников. Один впереди, на рыжем коне, в распахнутом полушубке, без шапки. И я узнал его раньше, чем разглядел лицо, по посадке. Ярослав всегда сидел в седле так, будто конь ему что-то должен.

— ДИМА!

Он соскочил с коня, не дожидаясь, пока тот встанет, и налетел на меня так, что я отступил на шаг. Обнял, хлопнул по спине дважды.

— Как же я рад тебя видеть. Я уж, грешным делом, думал вы там по льду до весны ползти будете!

— Пятнадцать дней от Москвы, — сказал я.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня.

— Врёшь.

— Спроси у Шуйского.

— Пятнадцать? — он присвистнул. — Отец говорил, раньше, чем через три недели не ждать. Он тебе стога велел ставить к Николе зимнему, а ты…

Он не договорил, потому что увидел Иву.

Она стояла в двух шагах позади меня, держа Барса под уздцы. Ярослав замер на секунду… а потом шагнул к ней, сгрёб в охапку, оторвал от земли и крутанул вокруг себя, как маленькую.

— Пусти! — завопила Ива. — Ярослав! Пусти, дурак!

— Сестрёнка! — он поставил её и отступил, держа за плечи и разглядывая. — Ты глянь на неё. Кольчуга. Лук. А ведь я тебя помню, когда ты у нас на дворе по лужам босиком бегала. Кто б мне тогда сказал…

— Босиком я не бегала.

— Бегала. И в грязь падала. Дима, помнишь?

— Помню, —