Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Я хотел пройти мимо, но зацепился взглядом за стол у окна.

Там лежали листы бумаги, хорошей и плотной, а рядом стояла чернильница с воткнутым пером. На верхнем листе кто-то вывел буквы, крупные и старательные, с нажимом на каждой чёрточке, и буквы эти были греческие. Альфа, бета, гамма, и дальше по ряду, а под ними три строчки, но явно они были писаны детской рукой.

Я посмотрел на кукол, потом снова на листы, и сообразил, что куклы тут ненадолго, до конца перерыва между двумя уроками.

— Дмитрий Григорьевич.

Софья вошла со стороны кухни с чашей в руках. Она поставила чашу на лавку, подошла ко мне и протянула обе руки, по-гречески. Я их взял и поцеловал.

— Хорошо спал?

— Как убитый. Ваш тесть умеет угощать.

— Мой свёкор, — поправила она с улыбкой. — А тесть он тебе.

— Свёкор. Прости. У меня с утра голова ещё в бане осталась.

Она села за стол, я сел напротив. Катя на ковре покосилась на нас, но кукольная свадьба шла своим чередом.

— Это ты её учишь? — я кивнул на листы.

— Я.

— Не няня?

— Няня умеет петь и вытирать носы. — Софья взяла верхний лист и разгладила его ладонью. — Греческому её здесь никто, кроме меня, не научит. А русской грамоте её выучат.

Я посмотрел на неё. За эти годы Софья орусела, акцент у неё почти пропал, и крестилась она по-нашему, хоть и носила меха поверх греческого платья.

— Анфиса читает, — решил похвастаться я, — считает и пишет, хотя и криво. Ей восемь, у неё школа под боком.

— Я знаю. Ольга рассказывала. — Софья помолчала. — Катя тоже будет. Она уже знает наши буквы все и ваши половину. Складывает слоги. Медленно, но складывает.

— В пять лет?

— В пять. Меня начали учить в четыре.

Я вспомнил Ивана. Как он подглядел мои записи с цифирью и попросил научить.

— Хочешь, покажу одну штуку? — сказал я.

Взял чистый лист, обмакнул перо и написал в ряд десять знаков. От единицы до нуля.

— Это цифирь. Нашу буквенную, где аз это один, а веди это два и надо всё время помнить титло, можешь забыть. Этим счётом считают на Востоке и в Италии. Десять знаков, и всё. Любое число из них складывается. Смотри.

Я написал столбиком: двадцать семь и под ним пятнадцать. Провёл черту. Сложил вслух, как складывал с Иваном: семь и пять двенадцать, два пишем, один в уме…

Софья наклонилась над листом. Смотрела, как я пишу, и я видел, как она шевелит губами, повторяя.

— Я видела такие знаки, — подумав сказала она. — В Риме, у купцов. Виссарион говорил, что это арабское и что латиняне ими считают. Но меня никто не учил. Женщинам такое не нужно, говорили они.

— Здесь нужно. Иван так считает. Я его научил, и он теперь с росписью Ощеры разбирается быстрее, чем сам Ощера, — приукрасил я. — Твоя дочь будет его женой, так быть может её научить. И у них уже будет что-то общее?

Софья долго смотрела на лист. Потом на меня.

— Ты можешь научить? Меня?

— За те два дня, что я тут? — я покачал головой. — Нет. Ивану почти месяц понадобился. Я тебе дам основу, а дальше нужен кто-то, кто будет сидеть рядом и проверять.

Она поджала губы. Было видно, что ей это не нравится…

— Есть другой путь, — сказал я. — Напиши Ощере. Дьяки у него все через это прошли, я их тоже учил. Попроси прислать кого-нибудь в Нижний, на зиму. Толкового. Он не откажет. А если откажет, напиши, что я велел… он не откажет тем более.

— Ты уверен?

— Уверен. Ощера считает, что каждый, кто разумеет эту цифирь, это ещё одни руки для казны. Он тебе сам благодарен будет.

Софья взяла лист с моими знаками, сложила вчетверо и убрала в рукав.

— Спасибо, Дмитрий, — сказала она. И уже без «Григорьевича».

В этот момент дверь хлопнула, и в горницу ввалился Ярослав. Красный с мороза, в снегу, и по лицу было видно, что он с утра успел объехать войско и остался доволен.

— Дима! Проснулся? — он увидел листы на столе, посмотрел на жену. И лицо у него изменилось.

— Софья. Опять?

— Что «опять»?

— Опять её за стол садила. — Он подошёл к ковру, присел на корточки рядом с дочерью, и та немедленно полезла к нему на колени с куклой. — Она ребёнок. Ей пять лет. Ей бегать надо, а не буквы выводить с утра до вечера.

— Она и бегает.

— Когда? Я прихожу… она пишет. Ухожу… она пишет. У неё пальцы в чернилах, как у подьячего.

— У неё пальцы в чернилах, потому что она учится, — спокойным тоном сказала Софья. — Как учился её дядя. Как учится её жених. Ты хочешь, чтобы она приехала в Москву и сидела там рядом с Иваном, как кукла на лавке?

— Я хочу, чтобы у неё детство было.

— Детство у неё будет, и грамота будет. Одно другому не мешает.

— Мешает, если…

Я встал и пошёл к окну. В такие разговоры я не влезал ни в чьей семье, а в семье Бледных тем более. Ярослав был отцом, Софья была матерью, и мне между ними делать было нечего. Тем более, что оба были правы, каждый по-своему, и оба это знали. Катя на коленях у отца тем временем деловито снимала с куклы сарафан и на родителей не смотрела. Похоже, этот спор она слышала не первый раз.

Спасла нас Ольга. Она появилась в дверях, оглядела всех, поджала губы и сказала, что завтрак стынет, что отец уже за столом и что, если кто-то хочет ссориться, пусть ссорится сытым.

Ярослав фыркнул. Софья поднялась. Катя сползла с колен и первой побежала к столу.

Два дня мы стояли под Нижним.

Войско отдыхало, кони отъедались на тестевом сене, кузнецы ковали. Нижегородские четыре тысячи влились в колонну, и я расписал их по полкам. Вперемешку, без отдельного