Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Когда он прибыл из Курмыша в Александрийск, Дмитрий рассказал ему, что хочет свести Тимофея с Иваном, потому что мальчишки одних лет и Тимофею в Кремле скучно среди нянек. А через две недели после того, как войско ушло, к воротам Александрийска подъехал возок под охраной двух десятков воинов Воислава, и из возка вылез мальчик, а с ним нянька и грамотка от Марии Борисовны. В грамотке было написано, что сына своего Тимофея она отдаёт на зиму под руку Григория Осиповича Строганова и просит учить его тому же, чему он учит своих.

Григорий тогда долго держал грамотку в руках.

Он был воином. Десятником в Курмыше, сотником у сына, воеводой на Суре, а нынче дядькой при мальчишках. Он рубился с татарами, когда княгиня ещё в колыбели лежала. Но ни разу в жизни ему не поручали княжеского ребёнка. Он понимал, что это честь… и понимал, чего эта честь стоит. Если с мальчиком что-то случится под его крышей… об этом лучше было не думать.

Поэтому в первый же день он удвоил посты. Все сотни, которые сын оставил в Александрийске (а оставил он немного, три сотни на всё про всё), и теперь те несли караул так, словно под стенами стояла Орда. На башнях днём и ночью, у ворот вдвое, на плотине пост, разъезды по дороге до Москвы через день. Воинам он ничего не объяснял. Они и так поняли, когда увидели, кто вылез из возка.

Григорий отхлебнул взвар и посмотрел в окно.

За стеклом — настоящим, каких в Курмыше отродясь не было — лежал двор, а за двором улица, мощёная камнем, и на камне лежал снег, но не грязный, а чистый, потому что по мощёному не месят. Улица шла к воротам, и по обе стороны стояли дома. Каменный низ, деревянный верх, у всех одинаково, как сын велел строить, с трубами, из которых шёл дым. Дальше, за домами, видна была стена — каменная. Башни. Тут стояла стена, которую не возьмёшь ни огнём, ни тараном, и сложили её всего за два года.

И это было не самое удивительное.

Удивительное было в том, что в этом городе, а иначе Григорий его уже не называл, зимой было тепло. Полы грелись снизу. Вода текла по трубам. В нужник ходили не на мороз, а в тёплую комнату. Школа стояла с окнами в полстены, и в ней дети сапожников сидели рядом с детьми служилого сословия и учили цифирь. За стеной, на реке, стояла плотина, на ней день и ночь крутились колёса, от колёс шли пилы и молоты. Григорий один раз зашёл в ткацкую избу, посмотрел, как летает челнок, и вышел, потому что понял, что ничего не понимает.

Всё это построил его сын. Он допил взвар и поставил кружку.

— Ну что, дети! — сказал он, и вопли в горнице стихли разом. Он посмотрел на мальчиков. — Покушали, силы набрались… пора и потренироваться.

Он встал из-за стола.

— Жду мальчиков на улице. Подберём вам кожаные доспехи, в которых будете учиться сражаться саблей.

Юра завопил от радости так, что Аня зажала уши. Тимофей просиял. А вот Иван не выказывал столь бурных эмоций. Иван, который жил с отцом всю жизнь и знал, что такое тренировка у Григория Осиповича, молча пошёл в сени за своей бронёй.

Когда Юра и Тимофей, путаясь в кожаных куртках с нашитыми бляхами, которые для них нашли в оружейной, вывалились на двор, Иван уже стоял посреди утоптанной площадки в собственной броне: кольчужка по росту, шлем, наручи, и рубил деревянной саблей столб. Григорий стоял рядом и считал удары.

— Локоть, — говорил он. — Опять локоть. Ты им машешь, как баба коромыслом. Сабля идёт от плеча. Ещё раз.

И Иван молча рубил.

— Ещё раз. Резче!

Юра и Тимофей встали, где им показали. Григорий подошёл, оглядел обоих. Поправил Тимофею ремень на куртке, молча, как поправляют подпругу коню.

— Так, — сказал он. — Ноги на ширину плеч. Шире. Ещё шире. Правая вперёд. Нет, правая. Это у тебя какая?

Тимофей посмотрел на свои ноги.

— Правая.

— Вот и ставь её вперёд. Юра, ты чего согнулся? Спину прямо. Сабля в руке… не так. Не за конец, за рукоять. Вот так. Пальцы обхватили. Большой сверху. Теперь подними. Вот так… держи.

Он отошёл на шаг и посмотрел.

— Стойте так, — сказал Григорий и пошёл к Ивану.

Они стояли. Через сотню ударов Юра начал переминаться. Через две сотни Тимофей опустил руку.

— Кто велел опускать? — Григорий не обернулся, но увидел.

— Устал.

— Подними.

Тимофей поднял.

Потом были стойки. Потом шаги — вперёд, назад, вбок, с саблей перед собой. Григорий ходил вдоль и без слов ударял по неправильно поставленной ноге черенком плети, не больно, но обидно. Потом первые удары по столбу. Сверху. Юра бил так, что деревянная сабля два раза вылетала у него из руки, и Григорий заставлял поднимать её и бить снова. Тимофей бил правильно… удивительно правильно для первого раза, видно, что в Кремле кто-то показывал… но слабо, и Григорий сказал ему об этом.

— Ты его гладишь. Столб не девка, гладить не надо. Бей.

— Я бью.

— Это не бьёшь. Это ты его трогаешь. Бей!

Тимофей ударил.

— Уже лучше. Ещё…

Он никого не хвалил. За всё время, что стоял на дворе, ни разу не сказал «молодец» и ни разу не сказал «хорошо». Самое большее, на что расщедрился, было «уже лучше», и это «уже лучше» доставалось редко, а Ивану чаще других. Тимофей, привыкший, что любой его взмах в Кремле встречали восторгом дядьки и няньки, первые полчаса недоумевал, вторые полчаса злился…

Свалились они минут через сорок. Почти одновременно.

Сначала сел Юра, просто сел в снег, где стоял, и заплакал без звука. Потом Тимофей опустил саблю и сказал, что больше не может.

Григорий подошёл и остановился напротив.

— Вставай.

— Я не могу.

— Можешь. Вставай.

Тимофей поднял на него глаза. И Григорий увидел в них то, что ждал увидеть рано или поздно. Мальчик вспомнил, кто он такой.

— Я, — сказал Тимофей звенящим голосом, — сын Великой княгини. И брат Великого князя. И ты не смеешь мне…

Григорий присел на корточки, чтобы их лица оказались вровень.

— Слушай меня, Тимофей Иванович, —