Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

И рассказал он про лекарей. Про то, что воевода Строганов, о котором все они, разумеется, знали и который двоим из сидящих здесь помог серебром на епархию, просит дозволить его ученикам рассекать мёртвые тела. Ради того, чтобы знать строение человека изнутри. У греков это называлось анатомией, у нас слова такого нет, и он, Варлаам, назвал бы это рассечением мёртвых ради живых.

После его слов наступила тишина.

— Осквернение это, — первым сказал Ростовский и шумно выдохнул. — Что тут решать.

— Погоди, владыко. — Варлаам поднял руку. — Дай договорить. Я и сам так думал, когда впервые услышал. Но у меня было много времени подумать. Тело человека есть храм Духа Святаго, так апостол сказал. Оно освящено крещением, миропомазано, причащалось Тела и Крови. И в день последний оно восстанет. Резать его ножом, вынимать нутро, смотреть… это грех, и грех немалый. Здесь я с вами. — Он сделал паузу. — Но есть и другая сторона. Помните, братия, как Господь сказал: суббота для человека, а не человек для субботы? Он исцелял в субботу, и фарисеи вменяли ему это в грех. Вот и я спрашиваю: если рассечение одного мёртвого, которому уже ничего не нужно, откроет лекарю, как спасти десять живых… двадцать… сотню… не будет ли грех больший в том, чтобы это запретить? Не окажемся ли мы фарисеями, которые блюдут букву и хоронят людей, которых можно было спасти?

— Складно говоришь, владыко, — сказал Коломенский. — Только Господь исцелял словом, а не ножом.

— Господь и хлебы умножал словом, — ответил Варлаам, — а мы пашем.

Троицкий хмыкнул. Суздальский промолчал.

— Не подобает, — сказал Ростовский, и было видно, что сдаваться он не собирается. — Не подобает христианское тело, освящённое, вскрывать ради любопытства. Что там лекарь увидит? Требуху. Кишки. Что он там найдёт, чего Господь от него сокрыл? Ежели бы Богу угодно было, чтобы человек знал своё нутро, Он бы сделал нас прозрачными, как стекло, которым Строганов торгует.

По палате прошёл смешок. Варлаам тоже улыбнулся. Ростовский был неглуп и говорил метко.

— Господь сокрыл от нас многое, — ответил митрополит. — И глубину моря, и то, что за краем земли. Однако корабельщики плавают, и мы не вменяем им в грех, что они видели то, чего не видел праотец Адам.

— Море, владыко, не крестили.

— Верно, а человека крестили. И этого человека, крещёного, потом кладут на стол с животом, вспоротым саблей… и лекарь стоит над ним и не знает, что делать, потому что никогда не видел, что там внутри. Я видел таких лекарей. И вы видели. Владыко, — он повернулся к Ростовскому, — у тебя под Ростовом три года назад падёж людей был, помнишь? От живота. Мне писали. Полдеревни в землю легло, а монастырский лекарь давал им слабительное, потому что так в травнике написано. Строганов мне сказал, что при этой хвори слабительное убивает вернее ножа. Он это знает, а твой лекарь не знал. Потому что ему негде было это узнать.

Ростовский засопел, но не ответил.

Тогда заговорил архимандрит Троицкий.

— Владыко, — сказал он, — я тебя понял. И Строганова понимаю… он человек полезный, и Троице от него польза была, и я это помню. Но подумай вот о чём. Дозволишь ты это… а дальше? Сегодня лекарь режет. Завтра книжник захочет посмотреть, где у человека душа сидит. Послезавтра какой-нибудь боярский сын надумает узнать, чем баба от мужика внутри отличается, и скажет, что он тоже лекарь. Где ты черту проведёшь? И кто её будет держать, когда тебя не станет?

Вопрос был хороший. Варлаам его ждал.

— Черту проведём здесь и сейчас, — сказал он. — Соборно… и решение запишем. Но сперва дослушайте, потому что латиняне уже проводят рассечение тел, и нам не грех посмотреть.

Он видел, как при слове «латиняне» Коломенский поморщился, но продолжил.

— У латинян есть черта, за которую они не переходят. Первое, это осматривать тело можно всякое. Раны, язвы, опухоли, переломы, что снаружи. Смотреть, щупать, записывать увиденное. Это не рассечение, и в этом греха нет никакого, мы и сами так делаем, когда покойника обмываем. Второе. Рассекать можно только тех, кого казнили по суду. Татей, душегубов, изменников, поджигателей. Тех, кому и так не положено ни отпевания, ни погребения в освящённой земле. Тело такого человека уже отлучено судом, и то, что лекарь с ним сделает, ему не убавит и не прибавит. А после рассечения тело хоронят. Не бросают. Хоронят в землю, пусть и без чина. И третье: делается это не на площади и не при народе, а в закрытом месте, при учёных людях, и не ради зрелища.

Он обвёл всех взглядом.

— Вот их черта. И никто у них от этого не начал резать баб из любопытства. А лекари у них… не мне вам говорить. Наши князья греков выписывали да немцев, потому что своих не было. Строганов первый, у кого свои появились.

— Латиняне, — покачал головой Коломенский. — Неужто ты нам латинян в пример ставишь, владыко?

— Я вам в пример ставлю разум, который Господь дал всем, и латинянам тоже. Стекло муранское мы у них покупаем и не спрашиваем, какой веры стекольщик. Пушки Строганова они у нас покупали и тоже не спрашивали.

— Пушки не крестят.

— А людей, которых пушками спасли, крестят, — парировал Варлаам.

Спор пошёл по кругу. Ростовский стоял на своём: осквернение, и всё. Коломенский цеплялся за латинян. Троицкий молчал и думал. Суздальский за всё время сказал три слова: «Страшно это, владыко». И перекрестился. Чудовский не сказал ничего.

Один против пятерых. Варлаам понял это уже к концу первого часа.

Но понимал и другое. Никто из них не встал и не ушёл. Значит, дверь не заперта.

— Братия, — сказал он, когда голоса начали повторяться. — Предлагаю разойтись и подумать. Помолитесь. А к вечерне соберёмся снова.

Собрались через три часа.

И Варлаам с первых слов понял, что за эти три часа что-то сдвинулось. Не в его пользу… но и не против.

Первым заговорил Троицкий. Он сказал, что думал и молился, и что, пожалуй, в словах владыки есть резон. Что казнённых по суду,