Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Вы воруете мои собственные формулировки, Ладомирский, — заметила она, и уголки её губ чуть дрогнули.
— Берегу для важных случаев, — поправил я с лестницы. — Пейте горячим, от сырости лучше средства нет.
При мне она к еде не притронулась — только забрала посуду к себе. Полчаса спустя кружка и тарелка стояли на подоконнике пустые и вымытые её собственной рукой, чего за восемнадцать суток не водилось ни разу.
Укутанный рядном остаток котла и сочни в холстине я вынес во двор. У ворот на ветру стояла телега: Матвей приехал с первыми петухами без зова, а к оглобле прислонился осунувшийся после ночной скачки молодой охотник Фёдор из артели Кондрата; Стёпку отец благоразумно оставил в деревне.
— Матвей, ты чего чуть свет запрягся? — спросил я, ставя котелок на грядку. — Там сегодня не рыбацкое дело.
— Судак из четырёх ям ушёл, — спокойно ответил рыбак, поведя плечом. — Стало быть, дома сидеть незачем, поеду воду гляну.
Спорить я не стал и протянул обоим по полной кружке навара и по два сочня. Озябший Фёдор вцепился в горячее тесто, хлебнул из кружки и крякнул во всё горло: с него градом покатил пот, сгорбленная спина под овчиной распрямилась, грудь пошла ходуном, выдыхая облака пара.
— Вот это варево, ваше сиятельство, дай вам бог здоровья! — радостно выговорил охотник, утирая мокрый лоб шапкой. — Пока ночью гнал, нутро туманом свело, а тут три глотка сделал — будто живой уголь проглотил! Сразу пот прошиб и грудь распахнуло!
Матвей же выпил кружку не спеша, как воду, и в моей карте его тяжёлое сердце ударило чисто и глубоко, точно колокол на морозе. Рыбак провёл ладонью по глазам и обронил:
— Кисло. Зато в глазах будто туман сдуло.
Фёдора я в карте по-прежнему не слышал: один котёл согрел охотнику кости перцем, а человеку нашего стола дал совсем иную меру. Саша вывел из конюшни коней, и мы тронулись к Чёрному Броду по первому свету: брат с Фёдором верхом впереди, я на мерине следом, Матвей позади на телеге, поскольку верхом не ездил.
Лес и ольшаник встретили нас мёртвой тишиной. Двадцать лет подземный гул у Брода носили в подошвах, как ключи в кармане, вспоминая о них, лишь когда обронишь; сегодня земля лежала немая, как плаха. Кондрат Ильич ждал у коновязи: артель стояла в две линии поперёк спуска с рогатинами у ноги, серая в лицах после бессонной ночи, а седая полоса мёртвой травы подобралась от воды ещё на локоть.
— Зря спозаранку прискакали, ваше сиятельство, тихо с полуночи, — проговорил Кондрат Ильич, принимая поводья.
— Днём при солнце оно на вашей памяти выходило? — спросил я, спешиваясь.
— Двадцать первый год стою: от заката до третьих петухов его пора, раз в сумерках вылезло, — ответил старшой и сплюнул за край ямы. — Да только и гул без дела не обрывался. Кто не знает, чего ждать, тот держит рогатину.
У потухшей ямы тесно лежали четыре волкодава, отвернув морды от реки: шрамированный Старшой, смоляно-чёрный Второй с рваным выкусом на левом ухе, Третья и Щен. Когда я нагнулся подтянуть ремешок сапога, Второй ткнулся горячим носом мне в колено, махнул хвостом на запах рыбы и снова замер. Кондрат вручил мне запасную рогатину на берёзовом древке с перевитой ремнём поперечиной и поставил во вторую линию слева от кряжистого Власа.
— Стойте за Власовым плечом и ни на полшага с места не сходите, — твёрдо наказал старшой. — Здесь проход восемью рогатинами держится: сойдёт один — худо будет всем восьмерым.
Слова эти я услышал в половине восьмого, а нарушил через двадцать минут. Солнце поднялось над ельником, заливая плёс золотом, от которого седая осока казалась ещё мертвее. Я держал берёзовое древко наискось и слушал карту: спокойное сердце Саши на левом крыле, моё и гулкий стук Матвея позади строя у телеги; Власа с артельными мой слух не брал. В ту же минуту от телеги негромко проговорил Матвей:
— Идёт.
Охотники переглянулись: река стояла гладкая, собаки молчали. Кондрат Ильич быстро обернулся через плечо:
— Где видишь?
— В воде не вижу, а снизу идёт, — раздельно проговорил Матвей, подавшись через передок. — Вода не так стоит, Ильич. На перекате завсегда рябь бежит, а сейчас гладкая, как сало застыло. Снизу большое подпирает.
Кондрат переспрашивать речного мужика не стал — повернул голову к строю и скомандовал:
— Готовсь! На упор!
Восемь рогатин опустились жалами вперёд, Саша на левом крыле обнажил саблю. И в тот же миг все четыре пса взорвались яростным лаем — но бросились не к перекату, а вправо, под крутой глинистый подмыв.
По береговой кромке резанул тонкий, выворачивающий скулы свист и стеклянный скрежет ломающегося льда. При солнце это выглядело стократ страшнее ночного: осока по обрыву мгновенно побелела трухой, чёрная вода вспучилась пеной, и прямо из-под глиняного козырька сплошным тараном выметнулась тварь. Сажени в две длиной, в мокрой аспидно-серой чешуе, она шла без ночных рывков — единым ходом, взрывая когтями суглинок.
— Держать правый! — громыхнул Кондрат Ильич, разворачивая линию.
Туша с разгона врубилась в правое крыло, как сорвавшееся бревно. Хрястнуло крайнее древко: двоих мужиков смело с ног — Фёдора отбросило на гальку с вывернутой правой рукой, второй покатился к воде с разбитым в кровь лицом. Строй сомкнулся: Кондрат в двух шагах