Погасший очаг - Алекс Эвейкин
А я боковым зрением увидел восемь шагов голой глины между сбитым крылом и телегой, где безоружный Матвей шарил под рядном топор, и его сердце в моей карте забилось так оглушительно, словно колотилось у меня в горле. Тело сорвалось с места раньше мысли — наперерез по скользкому суглинку, оставляя Власа одного.
Я встаю между тварью и телегой.
Серая громада доворачивает на меня всей длиной, чавкая ползущим берегом. Искать камень некогда: вгоняю пятку рогатины в глину, наступаю каблуком и выставляю стальной рожон вполгруди. Удар врубается в плечи такой тяжестью, что в глазах сыплются искры; перо уходит под щиток до перекладины, берёза гнётся дугой, а мои выстуженные ладони держат связь сердец и рвутся в кровь о кору.
Первый вздох.
Она давит всей речной массой, скрежеща железом по кости. Стискиваю зубы, каблук режет мокрую глину на полшага назад, на шаг, спина гудит струной, но рогатина держит, и Матвей за моей спиной успевает отпрянуть за колесо.
Второй вздох.
Повторный рывок заваливает левое плечо — и на начале третьего вздоха задний сапог проваливается в промоину. Ружейный треск лопнувшего на сучке берёзового древка бьёт по ушам: я не разжимаю пальцев на обломке, меня швыряет боком по глине мимо когтя, а в прореху сбоку чёрной молнией влетает Второй. Волкодав с рваным ухом молча впился клыками в серую шею, сбивая твари замах, и страшный боковой удар хребтом, летевший мне в рёбра, пришёлся псу поперёк груди, отбросив чёрное тело на седую осоку.
В то же мгновение над берегом хищно запела сталь: Саша влетел слева длинным выпадом — на развёрнутом наваром дыхании, быстрый и выверенный до волоса, — и поперёк хода всадил клинок в сочленение за плоской башкой. Тварь повело юзом; снизу поддел её Кондрат Ильич, справа навалились Влас с охотниками, и в шесть копий да саблю её пригвоздили к глине и дорубили в минуту.
Я сидел в суглинке, с трудом разжимая пальцы на расщеплённом обломке. Люди уцелели все: Фёдор поднялся сам, прижимая вывернутую кисть, второй охотник умывал разбитый нос и счастливо смеялся во весь рот, радуясь белому свету.
У края мёртвой травы неподвижно лежал Второй. Кондрат Ильич опустился возле него на колено, прикрыл ладонью чёрную морду с рваным ухом и снял шапку:
— Поднимите на рогожу и к соснам на бугор. В гарную яму не бросать: третий год с именем ходил, землёй закроем.
Матвея я нашёл у телеги: побелевший под загаром рыбак обеими руками сжимал дубовую грядку, пряча дрожь в пальцах. Увидев меня, он тяжело выдохнул.
— Сам цел, Матвей? — хрипло спросил я, вытирая локтем глину со щеки.
— Цел, ваше сиятельство, — глухо ответил он, скосив глаза на пустую кружку в сене. — Тридцать лет эту реку знаю, а чтоб сквозь закрытую воду нутром чуять, откуда беда пойдёт, — сроду не бывало.
Я ждал вопроса и готов был впервые сказать правду про стол и котёл. Но Матвей посмотрел на мои разбитые ладони и промолчал, а я промолчал вместе с ним — второй строкой в описи утаённого.
Разбор у кострища вышел жёстким. Кондрат Ильич сидел на чурбаке и говорил ровно, глядя мне в глаза:
— Вы с места сошли, ваше сиятельство. Влас шагнул вперёд, рассчитывая на вашу рогатину слева, а за спиной пусто. Ладно мужик двужильный попался, а подмяло бы его — лежал бы рядом с псом, и мне бы его Аксинье да Прошке в глаза смотреть пришлось.
— Я закрывал безоружного у телеги, до него восемь шагов оставалось, — ответил я.
— Вы закрывали одного вне строя за счёт семерых в строю, — отрезал старик, поднимаясь. — Из целой линии выбивают редко, а ломаный строй кладут на берег весь.
Минуту спустя подошёл сам Влас, перемазанный глиной по локти, и протянул мне уцелевший стальной наконечник. Охотник даже не хмурился:
— Нате вот, ваше сиятельство, железо целёхонько! Берёза под такой тушей с сучка колется, а я вам к завтрашнему утру новое древко из своего сушёного ясеня выстругаю, его не поведёт!
— Влас, погоди с ясенем, я же с твоего плеча без спросу ушёл! — вырвалось у меня.
— Эка невидаль, барин, устояли ведь всем миром — чего пустое поминать! — махнул рукой охотник и отошёл к воде, простив меня раньше, чем заметил вину.
Зато старший брат прощать не собирался. Едва мы отошли за ольшаник седлать коней, Саша развернулся ко мне — побелевший вокруг шрама на подбородке, с тёмными от бешенства глазами, — и схватил за ворот рубахи.
— Ты соображаешь, что сейчас на этой глине устроил?! — сорвавшимся рыком бросил он. — Я через весь берег видел, как под тобой берёза лопнула и как чёрный кобель на твоё место влетел! Полвершка правее — и я бы вёз тебя матушке поперёк седла следом за Григорием Ознобишиным!
— Отпусти ворот, рубаха последняя рабочая, — тихо сказал я, унимая дрожь в коленях. — Матвей стоял у колеса с голыми руками. Я держал ровно столько, сколько хватило вам с Кондратом развернуться.
Саша разжал пальцы на сукне и с силой ударил кулаком по седельной суме. Лицо у него каменело на глазах:
— Два вздоха ты продержал, я считал — вдвое больше прежнего, и обломок не выпустил, тут спору нет! Только зачем эта выдержка, если ты по первому крику рушишь строй?! Сойдёшь ещё раз без команды — к