Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— То есть как покончено с клинком? — вскинул я голову.
— А вот так, отрезано! — отрубил Саша ледяным тоном, затягивая подпругу на вороном. — Никаких деревянных сабель на рассвете и никакого больше «ещё раз» не услышишь, раз ты науку в самовольство обратил! Рубить у нас есть кому, а ты выучись стоять на месте и человека с земли вывозить!
Всю обратную дорогу я разбирал одно: почему из девяти человек на берегу ноги понесли меня к Матвею. Ответ был скверный: рыбак стучал в моей карте живым сердцем, а Власа с артельными в ней не было. Посаженный за стол оказался для моего слуха ближе соседа по строю.
Домой вернулись к одиннадцати; Матвей свернул с дороги в деревню. Елена Дмитриевна встретила нас у крыльца, проверила Сашин бок и увела меня в буфетную промывать разодранные занозами ладони.
— В котором часу вышло у воды? — спросила мать, накладывая корпию на левую кисть.
— Около восьми утра, матушка, при полном солнце.
— Софья проснулась без четверти семь, — ровно проговорила Елена Дмитриевна, затягивая бинт на моём запястье. — Сама оделась и села на нижнюю ступеньку. Я гнала в постель — не пошла, сказала только: «Посижу, подожду». Просидела до восьми, вздохнула и пошла пить чай.
Она посмотрела мне в глаза, ожидая отговорки про детские сны, но врать вторично я не стал. Мать приняла моё молчание и поднялась наверх распорядиться к обеду.
Едва её шаги стихли на лестнице, в буфетную ворвалась Софья, караулившая за дверью. Увидев мои забинтованные руки и ил на рубахе, она ахнула и осторожно коснулась пальчиками марли:
— Мишенька, это тебя там за руки укусили?! Больно очень, да?! А Саша почему такой злой наверх прошёл, а дяди Матвея на дворе нету?! Миша, скажи скорей, все-все живые вернулись?!
Полдороги от реки я сочинял обходные фразы, и перед её задранным лицом все они рассыпались. Девочка смотрела на меня во все глаза, не дыша.
— Дядя Матвей живой, уехал к Стёпке, Саша цел, а ладони я о палку содрал, — мягко ответил я. — Люди все живые, Соня.
Улыбка на её лице погасла мгновенно. Софья в секунду пересчитала в уме береговой дозор, и нижняя губа её мелко задрожала:
— Подожди… как это — люди все? А кто не все?! Там же у Кондрата Ильича четыре собачки жили, мы им кашу возили!.. Миша, не молчи, которая собачка?!
— Чёрный, Соня, Второй, у которого левое ухо рваное было, — тихо сказал я правду. — У меня древко переломилось на глине, а он прыгнул сбоку наперерез и закрыл меня собой. Его под соснами на бугре похоронят.
Софья всхлипнула, попыталась стереть слезу кулаком, чтобы не казаться маленькой, — и вдруг разрыдалась в голос, горько и безутешно. Крупные слёзы покатились по веснушкам на передник, плечи затряслись от обиды и долгого утреннего страха.
— Он же самый добрый был, он у меня хлебную корочку прямо с ладошки губами взял и даже не зарычал! — плакала она взахлёб, добела сжимая кулачки у подола. — Зачем оно теперь днём вылезает, ведь солнышко светит, так неправильно, так не должно быть! А если бы собачка не прыгнула, это бы тебя там убило, а я на ступеньке сидела и ничего сделать не могла!
Она задохнулась от рыдания — и в ту же секунду воздух буфетной вокруг её судорожно сжатых кулачков стал сухим до першения в горле и беззвучно, горячо дрогнул прозрачным маревом, словно над калёной плитой, пахнув жжёным мелом. Кончики русых прядей чуть высветлились в солнечном луче, и пугаться мне было некогда. Не отшатнувшись ни на вершок, я опустился перед сестрой на колени прямо на половицы, бережно обхватил забинтованными руками её трясущиеся плечи и прижал к своей перепачканной глиной груди, пряча сжатые кулачки между нашими ладонями.
— Тише, птица моя, дыши со мной вместе, вот так, — размеренно приговаривал я, прижимаясь щекой к её тёплой макушке и забирая спокойным вдохом мелкую дрожь её рёбер. — Поплачь, родная, по Второму поплакать не стыдно, он нас обоих сегодня сберёг. Слышишь, как стучит? Я здесь, живой и тёплый, и никому тебя в обиду не отдам.
Сухое горячее марево вокруг её пальчиков качнулось и без следа растаяло в прохладе: маленькие кулачки разжались, вцепившись в мою рубаху, и Софья проплакала мне в ключицу ещё пять минут — уже простыми детскими слезами. Когда её сердечко в карте выровнялось в один шаг с моим, я умыл ей лицо из кувшина и отправил в столовую раскладывать ложки к обеду.
Переодеться я не успел. Выйдя ровно в полдень на крыльцо в бинтах и заляпанной рубахе, я замер на ступеньке: в ворота один за другим въезжали три крытых экипажа — как в первый день. От ворот, придерживая фалды кафтана, спешил бледный Аникей Прохорович:
— Помилуйте, ваше сиятельство, комиссия пожаловала! На двадцатый день значилось быть к двум часам пополудни, а они прикатили в самый полдень, на два часа раньше срока, ровно кто шепнул им застать дом после реки врасплох! И приехали, ваше сиятельство, не одни…
Шёл двадцатый день — самая середина нашего испытания, и до тридцатого числа оставалось одиннадцать суток.
Глава 22. Второй отчёт
Стол в малой столовой я велел накрыть к часу пополудни на семь мест, и до самого вечера за него так никто