Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Не приехал и не написал, Кирилл Никитич, тут моя вина целиком, — ответил Саша без всякой защиты. — Сапог привёз, саблю его привёз, а самого Гришу не довёз — в девятнадцать лет я просто не нашёл слов, с какими после такого к матери в дом входят.
У меня в груди от этих слов сделалось совсем тесно: на память опять пришёл телефонный номер, который другой человек двадцать лет не набирал из того же самого страха перед первой фразой. Кирилл постоял секунду и вдруг шагнул к брату, протягивая здоровую левую руку:
— За маленькую княжну вы на меня зла не держите: ослеп вчера со злости над тем списком.
— Перед ней при случае сами скажете, если она слушать захочет, — ответил Саша, осторожно пожимая его ладонь.
— А за ваш стол я всё равно не сяду, так брату и передайте! — бросил Кирилл упрямо, отступая к коню.
— Так вас пока второй раз никто и не звал, — отозвался Саша, и на скуластом лице Ознобишина впервые за два дня мелькнула кривая двадцатичетырёхлетняя улыбка.
С выгона мы возвращались стремя в стремя под ярким весенним солнцем. Саша сидел прямо, лишь на ухабах прижимая локоть к боку, а у поворота за плотиной повернул голову ко мне:
— Признавайся теперь начистоту: чего ты ночью добивался своим варевом? Мне про глаз и руку толковал, а сам чего хотел?
— Расчёт был самый скромный, — ответил я без утайки, поправляя пустую сумку. — Хотел, чтобы ты раньше него увидел один чистый удар и не промахнулся.
Брат проехал шагов двадцать молча, затем стянул зубами перчатку и глянул на левое запястье. Синяя Софьина нитка чуть сползла к ладони, на самом краю запеклась крохотная чужая капля, но морской узелок держался крепко.
— Выходит, перестарался ты со своими ершами вчетверо, Миша, — сказал Саша тихо, надевая перчатку обратно. — Под его замахом открылся не один удар, а сразу четыре: первый — прямо в шею, второй — под левое ухо, третий — по кисти, но тогда он остался бы без двух пальцев. Я пропускал все три и дожидался четвёртого, по мякоти у локтя.
— Поэтому его встречный кончик себе под ребро и пустил? — выдохнул я.
— Поэтому увёз с выгона живого соседа вместо гроба и судебного дела, — пояснил брат просто, отдавая факт без рисовки, как отдавал деревяшку после урока.
Четыре чистых входа там, где я всю ночь просил времянку об одном, — и выбирал из них всё равно не бульон, а сам Саша. Некоторое время я смотрел между ушей гнедой кобылы, а потом спросил:
— Завтра до света во двор выходим или у нас лазаретный перерыв?
— Думаешь, с порезанным боком я за тобой с деревяшкой бегать не смогу? — хмыкнул Саша, оживляясь на глазах.
— Бегать тебе матушка не даст, зато вести урок голосом с колоды устав не запрещает, — заметил я на свою беду.
— Голосом так голосом, это мы мигом устроим, — согласился брат с таким спокойным удовольствием, что у меня заранее заныли плечи: завтра на рассвете мне определённо предстояло вспомнить все грехи.
У ворот домашняя карта встретила нас по старшинству тревоги. Первым в грудь толкнулся частый перестук Софьи на крыльце, следом легла собранная тишина матери, а в распахнутых дверях уже стояли Аникей Прохорович и Вера с папкой. Софья слетела со ступеней вихрем — третью сверху перепрыгнула по воздуху даже впопыхах, на нижней едва не поскользнулась и с разбегу ухватилась за Сашино стремя.
— Живой приехал, как раз к чаю успел! — крикнула Софья звонко. — Слезай скорее и показывай левую руку, где моя нитка?!
Брат осторожно спешился на правую ногу и протянул запястье. Сестра развязала узелок, сунула нитку в карман — и тут пола кафтана разошлась, открыв намокший бурым бинт поперёк рубахи. Глаза у Софьи мгновенно сделались огромными и мокрыми, подбородок задрожал, но вместо плача она топнула башмаком по песку:
— Обманщик бессовестный, обещал только рукав поцарапать, а сам целый бок под железяку подставил! — выпалила она сквозь слёзы и тут же уткнулась лбом в его здоровый правый локоть. — Пусть тебя теперь мама самым злым спиртом мажет, ни капельки жалеть не буду!
— Полно шуметь на холоде, Соня, кость цела, ступай помоги Аникею тёплую воду подать, — произнесла матушка, спускаясь с крыльца и на ходу засучивая рукава. — Александр, марш в буфетную снимать рубаху, а ты, Михаил, немедленно садись на ступеньку, пока не упал!
— Да твёрдо я стою, матушка, я и сабли в руках не держал, — возразил было я, но колени подогнулись сами, и каменная приступка пришлась весьма кстати.
Вера Дмитриевна шагнула ближе с раскрытой папкой на локте. Она внимательно посмотрела сперва на Сашину повязку, потом на моё лицо.
— Для отчётного листа, князь Александр: утренний поединок за мельницей состоялся? — спросила Северская официально.
— Состоялся по правилам, двое легкораненых, оба вернулись в сёдлах, — ответил Саша уже с порога. — Первая кровь за мной, господин Ознобишин при свидетелях взял назад слова о Софье.
Перо быстро пробежало три строки и замерло над песочницей. Вера присыпала чернила сухим песком.
— Последствия выезда всё-таки вошли в дом, Михаил Романович, о чём я вчера и говорила, — заметила