Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Вы не предупреждали, Вера Дмитриевна, вы описывали границы графы, — напомнил я снизу со слабой улыбкой.
— Совершенно верно, Ладомирский, благодарю за память на формулировки, — ответила наблюдательница с едва уловимой искрой в серых глазах. — Ступайте выпейте горячего, на вас смотреть против инструкции тяжело.
В буфетной сбылось всё по счёту: матушка срезала мою повязку, сказала «косо», добавила «слабо» и припечатала «узел на вдохе вязал». Промыв порез настойкой, она стянула края двумя полосками пластыря и забинтовала Сашу так плотно, что он сразу перестал морщиться при вдохе. Меня усадили на лавку со сладкой водой, пока руки не перестали дрожать, и только тогда мать спокойно обернулась от стола.
— Ночное варево на времянке — твоя работа, Михаил? — спросила Елена Дмитриевна.
— Прозрачный бульон на четырёх белках, матушка, в кувшине ещё две ложки осталось, — ответил я.
— Про скорлупу в ведре я видела, я не про кулинарию спрашиваю, — произнесла она тихо, глядя на нас обоих.
— Мишин бульон дал мне время разглядеть удар, матушка, а куда бить — я выбирал сам, — сказал Саша, вертя в пальцах пустую чашку, которую Аникей бережно принёс со стола.
— Хорошо выбрал, — отрезала мать, убирая ножницы в лоток. — А бульон свой в обед досолишь: я попробовала, для мужской работы соли маловато.
К полудню подвода от Фрола привезла печное железо: литой настил, колосники, полосу и новую раму заслонки сгрузили на рогожу у кухни. Гаврила Ильич взвесил каждую вещь на ладони и выстучал молоточком от края до края, пока Софья на ступеньке считала удары — ни единой пятёрки раздумья, сплошные чистые тройки.
— Литьё звонкое, ваше сиятельство, не зря в город ездили, хоть полосу Фрол на четверть вершка длиннее отковал, да мы её завтра зубилом укоротим! — объявил Гаврила Ильич и до вечера просидел у холодного устья большой печи, намертво сажая на глину железную раму и тяжёлую чёрную заслонку, впервые за долгие годы вставшую на место без щели.
Вера внесла железо в протокол следом за дуэлью. Я видел лист через её плечо в сенях: рядом улеглись «ранение наследника» и «подготовка родового очага продолжена» — без дыма времянки, без капли на синей нитке и без четырёх ударов, из которых брат выбрал один. Бумага вообще умеет опрятно укладывать людей в две строки.
А под вечер на кухонном пороге появился Матвей. Пришёл он один, без рыбы, в чистой белёной рубахе, какую на речной берег сроду не надевают, снял шапку у притолоки и прямо спросил:
— Стёпка велел узнать. Завтра в полдень мы с ним за вашим столом али опять на лавке в сенях ждать?
Я посмотрел на большую печь: новая чёрная заслонка стояла в раме ровно и глухо, но огня за ней ещё не было. Перевёл взгляд на спокойное лицо рыбака у двери и тепло улыбнулся.
— Никаких больше лавок, Матвей: завтра к полудню жду вас со Степаном наверху за общим столом, — сказал я.
— Ну, — коротко уронил рыбак, надел шапку и зашагал через темнеющий двор к воротам.
До испытания оставалось ровно четырнадцать дней. Наверху, вокруг пустого отцовского места, своих людей ждали два свободных стула.
Глава 19. Два стула
— Раз, два, три, четыре, — Софья шла вдоль дубового стола в утреннем солнце и звонко хлопала ладошкой по спинкам. — Пять, шесть, семь! Миша, а почему семь, когда нас четверо, а папин во главе не считается? Вчера вечером Аникей Прохорович крайние стулья к стене убирал, я сама видела!
Восемнадцатый день начинался с вопроса, на который у меня был готов ответ. За две с лишним недели такое случилось впервые, и портить утро осторожностью я не стал.
— Они не лишние, птица, а свободные, — ответил я, поправляя закатанные рукава. — К полудню ждём Матвея со Стёпкой, вот я заранее и придвинул места.
Софья добежала до торца и подпрыгнула на носках. Веснушки у неё на переносице сразу сбежались в весёлую горсть.
— Правда придут оба, и дядя Матвей не останется в сенях на лавке? — затараторила она, перегибаясь через седьмую спинку. — А Стёпка хвастался, будто его батя прошлой весной у мельницы вытащил сома с усами длиннее кнута! Я сегодня за кашей сама спрошу, соврал Стёпка или нет!
Аникей Прохорович стоял у буфета и суконкой протирал приборы. Гостей не было с позавчерашнего дня, а серебра оставалось на четверть часа работы — сорок одна ложка вместо девяноста шести. Старик растягивал чистку на час: руки должны быть заняты, иначе они дрожат у всех на виду. Суконка в его перчатках остановилась.
— Помилуйте, ваше сиятельство, мыслимое ли дело — рыбака сажать за господский стол вровень с княгиней! — произнёс Аникей второй своей интонацией, где почтение сходилось с упрёком. — Мальчонка в счёт не идёт, но мужику в дегтярных сапогах за этим дубом отродясь места не бывало.
— А в уложении так прямо про сапоги и написано? — поинтересовался я от косяка.
Дворецкий уложил ложку в футляр гнездом вниз, чтобы не звякнула, и прикрыл глаза.
— В уложении, ваше сиятельство, много чего не написано. Про подоконник там тоже ни слова нет, а барышня Северская с него третью неделю кушает.
— Восемнадцатый день, Аникей Прохорович.
—