Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Да перестань ты сверлить мне затылок с самого крыльца! — бросил Саша негромко, не поворачивая головы. — Едешь сзади, молчишь, а у меня между лопаток чувство, будто ты каждый мой вздох записываешь, хуже Северской!
— Ничего я не записываю, просто гляжу, ровно ли вороной ступает по мёрзлой колее, — отозвался я, придерживая кобылу. — С чего ты вообще взял, будто я тебя слушаю, у тебя глаза на воротнике выросли?
— Глаз не выросло, а спиной я тебя за три сажени чую, только под руку мешаешь, — проворчал брат без злобы и пустил коня шире.
Вот вам и тонкая настройка. Хотел подарить человеку лишние полдвижения в бою, а первым делом наградил его такой чуткостью, что от родного брата за спиной не укроешься.
За старой мельницей на плоском выгоне уже ждали. Ознобишин приехал с двумя секундантами и заспанным уездным лекарем. Наш секундант, отставной поручик Пётр Климович Рындин, стоял у замшелой стены — трезвый, серый с утреннего холода и одинаково недовольный обеими сторонами. Таких людей лучше всего ставить между двумя саблями: ни один дуэлянт не вообразит, будто судья его любит больше.
Вдоль плетня топтались ещё человек восемь любопытных из мелкопоместных соседей и приказчиков. В краю без газет любой поединок служит утренним выпуском: двоих я видел вчера на площади, остальных молва подняла ночью. Вышатинских среди них я не узнал, что, разумеется, ничего не доказывало. Кирилл был трезв: старый сюртук он сменил на короткий тёмный кафтан, русые волосы стянул ремешком у затылка, а лицо его за ночь постарело. Увидев нас, он поклонился обоим — мне ровно вдвое скупее.
Поручик Рындин со вторым секундантом отвели дуэлянтов к сухой площадке под глухой мельничной стеной, а лекарь зевнул в перчатку и примостил свой сундучок на сухой пень. Условия огласили коротко: один сход строго до первой крови, при обоюдной целости продолжать по решению секундантов. Из четырёх разложенных на шинели сабель Саша выбрал вторую, проверил пальцем обух и дважды качнул кистью, а Кирилл взял первую с краю.
— Господа дворяне, — произнёс Рындин сухо, вставая посредине с тростью. — До обнажения клинков мой долг напомнить, что у сторон остаётся возможность окончить вчерашнее дело примирительным словом. Кирилл Никитич, прошу вас.
— Про Чёрный Брод и сорок три могилы у ограды я ни единого слова назад не возьму, — ответил Ознобишин, глядя брату прямо в глаза.
— За Чёрный Брод я вас к барьеру и не вызывал, Кирилл Никитич, — возразил Саша спокойно, опуская остриё сабли к траве.
— Слова про княжну я сболтнул сгоряча и повторять их впредь не намерен, — добавил Ознобишин, дёрнув щекой. — Но кланяться перед вами при уезде не стану, другого не ждите.
— Обещания помолчать после брани при девяти свидетелях недостаточно, — отрезал брат.
— В таком случае извольте расходиться на пять шагов и становиться к бою! — вздохнул Рындин, отступая с линии и поднимая трость.
Я остался у брёвен мельницы рядом с лекарем в двадцати шагах от черты: на левом запястье брата из-под обшлага шевелился на ветру синий кончик нитки. Ознобишин встал высоко и плотно, выдвинув эфес вперёд и закрыв левое плечо. Чужая память сразу подсказала мне, что стоит сосед грамотно — не для манежных поклонов, а для настоящей драки, на мягких коленях, держа вес на носках. Саша держался ниже и свободнее, опустив клинок к инею.
— Начали, господа! — скомандовал поручик, рубя воздух тростью.
Кирилл пошёл вперёд первым, без разведки. Шаг, свистящий косой удар сверху к ключице — Саша текучим движением отвёл чужую сталь наружу и шагнул вправо. Второй удар вылетел снизу под рёбра; брат принял его на сильную треть сабли у гарды, и над выгоном раскатился злой железный звон. Ознобишин не отступил ни на вершок: навалился плечом, с хрустом вдавил гарду в гарду, дёрнул вниз и тут же полоснул возвратным махом в плечо. Саша качнулся назад — тёмное сукно разошлось светлой ниткой, кожи клинок не тронул.
А моё собственное сердце колотилось под самым кадыком, суша рот медным привкусом, и пальцы немели на ремне материнской сумки. Правило нашего стола не знало пощады: бульон работал в одном Саше, оставив мне только ледяной пот под воротником. Зато между ударами братского пульса в карте стоял такой звенящий простор, что я глазами различал каждую щель в чужой защите. Вот Кирилл на выпаде провалился вперёд, открыв голую шею над воротом, — вчерашний Саша рубанул бы не раздумывая, а сегодняшний лишь чуть повёл остриём и пропустил окно мимо. Мгновением позже открылся бок шеи под левым ухом, следом на перехвате подставилась правая кисть на эфесе — и снова брат сдержал замах, отступая на шаг к просёлку, где под каблуком сухо треснул ледок в колее.
— Осторожнее под ногами, князь, не сходите на дорогу! — крикнул кто-то от плетня.
Секундант вскинул руку, но сход не остановил: Саша сам перешагнул мёрзлый гребень, и Кирилл, решив, что поймал его на сбое шага, вложил весь разворот корпуса в страшный горизонтальный удар прямо в голову. Брат глубоко присел, пропуская свистящую сталь в вершке над волосами; у меня внутри всё рухнуло вниз, ноги сами рванулись от стены, и лекарь железной хваткой вцепился мне в рукав:
— Стоять на месте, княжич, под живые клинки влезете — обоих погубите!
По инерции промаха Кирилл тянет саблю назад. Правый его локоть открывается на долю вздоха, а в Сашином сердце хватает места ровно на один короткий шаг. Клинок брата идёт снизу почти без замаха — не туда, где сейчас рука противника, а точно туда, где предплечье окажется через мгновение. Сталь вспарывает рукав у локтя и выходит алой.
— Есть первая кровь,