Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Я тут результаты получил, — сказал Штерн, понижая голос до скрипа. — Соскоб и слюну. Остальные бесполезные в её случае.
— Те, что из «Био-Теста»?
— Да. В тот же день забрал, пока Кристина не отправила их в лабораторию «Инвитро» с пометкой «странное». Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду, у меня давление.
Он снял очки и начал протирать их подолом свитера. Это, подозреваю, был плохой знак.
— Соскоб с кожи. Клетки эпидермиса уложены шестигранниками. Ровными. Как соты. Человеческие клетки так не лежат, они лежат как придётся, как пьяные в электричке. А у неё каждая на своём месте, и в каждом шве между ними микроскопический узелок. Фирменный. С фаской под сорок пять. Я этот узелок тридцать лет вижу во сне, молодой человек. Его вяжет только один идиот на всём белом свете.
— Сергунька, — сказала Лера.
— Серёжа. — Штерн надел очки обратно. — Я с ним говорил. Он лежит в своем сраном Клубе весь в гипсе, мычит, но говорить через свою пищалку может. Он не помнит. Честно не помнит, я проверял, я по голосу слышу, когда он врёт, у него эхо тогда отстаёт на треть секунды вместо четверти. Не помнит ни операции, ни девочки, ни заказчика.
Я кивнул. Тоже самое нам ранее и сам Сергунька рассказал.
— Обещал поднять архивы Клуба. Там у них бухгалтерия с семнадцатого года, может, что и всплывёт. Может, он сам себе квитанцию выписывал.
— А слюна? — спросил я.
Штерн помолчал. Это мне тоже не понравилось. Штерн не умел молчать, куда больше он любил орать и иногда скрипеть.
— Слюна стерильная, — сказал он наконец. — Ферментов ноль. Амилазы нет, лизоцима нет, ничего нет. Как дистиллированная вода практически. Но в ней есть следовые количества одного вещества. Я сначала думал, что ошибся, перепроверил на РУМе по третьей гармонике.
— Какого вещества?
— Кваса, — сказал Штерн и посмотрел на меня через свои толстые линзы. Глаза за ними были огромные. — Вашего. Из Нижнего ящика. Она его пила, молодой человек. Долго. Регулярно. Минута в минуту, я бы так сказал по концентрации. Её до вас кто-то поил.
Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. Те самые, которые теперь и так всё время были холоднее, чем у нормальных людей. Тридцать пять градусов, как меряла Лера. Раны, которые затягиваются без шрамов.
Лера стояла рядом и не смотрела на меня. Очень старательно не смотрела.
— И что это значит? — спросил я. Голос у меня вышел ровный, хотя я не знаю, как.
— Это значит, что квас для неё не яд, а часть рецепта, — сказал Штерн. — А что это значит для вас, вы и сами догадываетесь. Вы не дурак. Вы жадный, но не дурак.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
Он поправил авоську на сгибе локтя. Кефир звякнул о коробок с драже.
— Вы куда собрались в таком виде? — спросил он, оглядев мою куртку. — На свадьбу?
— На Садовод, — сказал я. — За пустыми носителями. Конфеты, зажигалки, что-то без бренда. Чтобы Правило ложилось чисто.
Штерн хмыкнул.
— Пустота имеет вес, молодой человек. Это вам любой рентгенолог скажет. Пустую грудную клетку на снимке видно лучше, чем полную. — Он постучал костяшкой пальца по стеклу холодильника. — И самая тяжёлая пустота у вещи, которую сделали, но никто не ждал. Её никто не хотел, никто о ней не мечтал. Её просто произвели, потому что станок работал. Вот она тяжёлая, как свинец. И в неё что угодно влезет и не вывалится.
Мы с Лерой одновременно посмотрели на Фину. Она отскребала клей с полки, сосредоточенно высунув кончик языка. Штерн проследил наш взгляд и ничего не сказал. Только поправил бинт на лбу.
— И ещё, — сказал он уже от двери. — На больших рынках водятся свои паразиты. Закупщики. Обычные люди с виду. Жилетка, пакет, лицо такое, что через минуту не вспомнишь. Они скупают у людей не товар.
— А что?
— Желание торговаться. — Штерн толкнул дверь, и звонок над ней звякнул. — Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене, значит, вас уже купили, молодой человек. Со всеми потрохами. Вас, такого жадного, они бы с удовольствием купили. Вы им на неделю еды. А может и на месяц.
Дверь закрылась. Звонок звякнул ещё раз, сам, будто передумал.

До Люблино мы ехали на метро, потом на маршрутке, которая пахла ёлочкой-ароматизатором и чьими-то котлетами. Лера всю дорогу молчала. Один раз, на пересадке, она сказала:
— Он сказал «минута в минуту».
— Я слышал.
— Влад тоже, наверное, пил минута в минуту. Как и ты.
— Лер, давай не в маршрутке.
— Давай, — согласилась она. И больше не говорила. Только на повороте, когда маршрутку качнуло, взяла меня за рукав и так и не отпустила до остановки.
А потом был Садовод.
Я забыл, какой он. Нет, я помнил цифры: сорок гектаров, десять тысяч павильонов, сто тысяч человек в день. Но цифры не пахнут. А Садовод пах. Пах горячим пластиком, чебуреками, дизелем от погрузчиков, дешёвым парфюмом из ларьков с подделками и ещё чем-то кислым, складским, чем пахнет картон, когда его тысячу раз мочили и сушили. Над входом висела вывеска, по ней бежали буквы, половина диодов не горела.
Нас сразу всосало. Толпа текла, как вода в водосток, и выплюнула нас в первую линию павильонов. Справа кричали по-узбекски, слева по-китайски, сзади на чистом русском:
— Поберегись! Ноги, ноги убрали, девушка!
Мимо пролетела тележка, гружённая коробками в три моих роста. Её толкал парень лет восемнадцати в оранжевой жилетке, и я видел, как у него дрожат локти. Я помнил это ощущение. Пару лет назад я был этим парнем. Сто рублей за ходку, если до дальних рядов. Пятьдесят, если хозяин жадный.
— Ты здесь как дома, — сказала Лера, глядя на меня.
— Я здесь как в армии, — сказал я. — Тут свои правила, Лер. Тут если ты остановился посреди прохода, тебя переедут, и ты будешь виноват. Тут нельзя спрашивать «сколько стоит», тут спрашивают «какая цена от коробки».