Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Он за нами с первой линии, — сказала Лера. — Я сначала думала, совпадение. Он стоит у каждого павильона, где ты торгуешься. А когда ты заканчиваешь, он делает вдох. Глубокий такой.
Я хотел ответить, но поймал себя на странной мысли. Я думал о мужике с крышками. О том, что он, наверное, прав. Зачем мне крышки без штрихкода? Можно взять со штрихкодом. Ну, будет сопротивление процента три. Ну, споёт кто-то разок «ГОСТ». Что такого? И цену он назвал хорошую. Нормальную цену. Можно и не спорить.
Можно и не спорить.
Лера ударила меня по руке. Больно, по костяшкам.
— Денис!
— Что?
— Ты только что сказал вслух «да ладно, возьму по его цене».
— Я не говорил.
— Говорил. И лицо у тебя было такое… довольное. Как у Толика после пива.
Я потёр руку. Внутри было пусто и спокойно, как после хорошего обеда. Только вот обеда не было. И это было страшно, страшнее, чем Пастух в окне, потому что у Пастуха я хотя бы глаза светящиеся видел.
«Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене…»
— Он меня ест, — сказал я.
— Причем с удовольствием, жаба у тебя знатная, — подтвердила Лера. — Что делать будем? У меня нет ничего. Ни соли, ни мела. Я не думала, что днём…
Я посмотрел вокруг. Рядом, у запасного выхода, стоял ларёк с шаурмой. Обычный. С вертелом за стеклом, с ценником, написанным фломастером на картонке: «Шаурма класик 280 ₽».
— Есть одна идея, — сказал я. — Только ты не мешай. И если я начну соглашаться, бей сильнее.
Я подошёл к окошку. Внутри стоял парень лет двадцати пяти в бейсболке и резал мясо.
— Шаурму, — сказал я.
— Двести восемьдесят.
— Почему двести восемьдесят? У вас вон на соседнем ряду двести шестьдесят.
Парень поднял глаза.
— Там курица. У нас курица и говядина.
— У вас говядина? — Я наклонился к окошку. — Покажите говядину. Где она? Я вижу курицу. Я вижу одну курицу.
— Там внизу.
— Внизу у вас лук. Я вижу лук. За лук я двадцать рублей не плачу.
Сзади, у ларька с батарейками, мужик в жилетке шевельнулся. Я почувствовал это не глазами, а поясницей, она зачесалась так, что хотелось выть. Пустота внутри дрогнула.
Нет! Мне не всё равно. Мне очень, очень не всё равно, сколько стоит эта шаурма.
— Хорошо, двести семьдесят, — сказал парень.
— Двести шестьдесят, и соус чесночный.
— Соус за тридцать.
— Соус за тридцать⁈ — Я хлопнул ладонью по прилавку. Лера сзади тихо охнула. — Вы мне хотите продать шаурму без соуса? Шаурма без соуса это что? Это лаваш с проблемами! Это не еда, это налоговое правонарушение!
Парень покраснел. Из-за его спины высунулся второй, постарше.
— Э, брат, ты чего кричишь?
— Я не кричу, а выражаю позицию покупателя. Соус входит в стоимость. Соус всегда входит в стоимость! Где вы видели шаурму, где соус отдельно? В Сочи? Мы в Сочи?
«При чем тут Сочи…» — прочитал я в страдальческих глазах парня.
— Двести шестьдесят с соусом, — сдался старший.
— И огурцов побольше. Солёных.
— Огурцы солёные за десять.
— За десять⁈
Тут я понял, что меня несёт. Внутри поднялось всё, что копилось с утра. Банк со сто пятнадцатым законом. Магазин с его восемьюдесятью пятью процентами. Ашот с его «плюс два». Мужик с крышками и его «кому нужно».
Я торговался за десять рублей за огурцы так, как в жизни ни за что не торговался. Апеллировал к закону о защите прав потребителей, упомянул санэпидемстанцию, Роспотребнадзор и свою бабушку. Я заявил, что огурцы у них маринованные, а не солёные, и это введение в заблуждение.
Сзади начала собираться толпа. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «правильно говорит». Тётка с баулами подошла и встала рядом со мной, как группа поддержки:
— Да, я тоже за соус платила! Безобразие!
Я обернулся на секунду. Мужик в синей жилетке стоял уже не у батареек, а ближе, метрах в пяти. И я увидел, что он делает вдох. Длинный. Ещё один. И ещё. Он вдыхал меня, мою злость, мой азарт, азарт тётки с баулами, азарт двух парней в ларьке, которые теперь орали друг на друга по-узбекски, потому что старший уступил, а младший внезапно стал против. Он вдыхал весь этот скандал, всю эту ярмарочную ругань, как я когда-то съедал на спор три шаурмы подряд.
И его раздуло.
Не по-настоящему. Он остался того же размера. Но жилетка на нём вдруг натянулась, пакет в руке потяжелел. Лицо пошло пятнами. Он сделал ещё один вдох, уже через силу, и закашлялся. Он стоял и кашлял, а вокруг всё орали и орали, потому что скандал на Садоводе нельзя остановить, его можно только переждать.
Мужик в синей жилетке поперхнулся. Глаза у него выкатились так, что стали похожи на две мутные сливы. А лицо из блёклого, серого вдруг пошло синюшными пятнами, словно его на ходу ошпарили кипятком.
Он судорожно дёрнулся, попытался сглотнуть — но моя жаба, выкормленная годами студенческой нищеты, курьерских штрафов и ночных смен, в чужое горло просто не полезла. Слишком ядовитая и концентрированная Жаба.
Он захрипел, схватился за кадык и с глухим чавканьем рухнул обоими коленями прямо в серую жижу под ногами, расплескав грязь на чужие коробки. Синтетика на спине жилетки с сухим треском лопнула по шву от подмышки до лопатки — его буквально распирало изнутри моей яростью за десять рублей. Пакет из «Пятёрочки» выпал из скрюченных пальцев. Мужик распахнул пасть — шире, чем положено нормальному человеку, — и его вывернуло прямо на асфальт.
Из него с надсадным свистом, фонтаном хлынула какая-то серая жижа. Возможно, та самая липкая базарная муть, которую он годами высасывал из чужих уступок. А среди этой дряни блестели… монетки.
Копейки с номиналом по пять и десять. Монетки со звоном застучали по асфальту, зашипели в талом снегу, мгновенно покрываясь серым налётом.
Тварь сотряс ещё один тяжелый спазм, она захлебнулась собственной отрыжкой, жалобно, по-собачьи взвизгнула и кое-как заковыляла на четвереньках