Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев
Но как бы то не было, а бросился тогда подьячий вдогон и улицами да огородами к избе аптекарской прибежал с быстротою неимоверной, да только снова впустую. Не пустили его помогалы лекарские, даже во двор, и то заглядывать запретили. У них, де, кузнец с катовым подмастерьем, а и кроме того трое с золотухой, так что если чего болит — приходи завтра, а сейчас лекарь обедает. Пришлось подловить дочку лекаря Соньку Эриксон, та как раз из избы с корзинкой куда-то вышла, и наобещать ей петушков сладких, а уж от неё вызнал Истома, что кат оставил больных у её батюшки, а сам сел на возок и поехал в сторону Туры, к воеводской пристани.
Эх, хороша девчушка. Всё ему рассказала, всё поведала: и что в доме у батюшки больные лежат вовсе не с золотухой, а с мужицкой сопливицей, но поскольку они сыновья купца Митрофанова и опасаются гнева своего батюшки за то, что любились втроём с одной гулящей девкой Настасьицей, то во избежание публичного сраму велено говорить, что у них другая болезь. А эту Настасьицу все в Верхотурье знают, потому как она самая дешёвая и доступная. И что кузнецу кто-то так ударил по яйцам, что теперь они стали здоровенные, как у быка, и синие — она сама видела. А вот с подмастерьем совсем беда. Расчесал он себе лицо и ясные очи, и теперь лежит, стонет, да кровавою слезой умывается. Ну, хотя, может, и отлежится, бог милостив.
Дал ей за рассказ Истома полушку, а сладости пообещал на другой день принести, распрощался по-доброму да и побежал к реке, а там… Пресвятая Богородица! Хлеще, чем в ярмарочный день. Все на реку вылезли, и глазами не пересчитать, народу тьма-тьмущая. От знати до самых последних бедняков спасу нет. К берегу не подойти. Визги, хохот, детвора купается, молодёжь, а те, кто побогаче да похитрее, целые шатры разбили прямо на мелководье, кому за деньги, а кому и за свечи церковные. Да-да, там и священники были, и даже, не иначе как чудо господнее, все монашки во главе с игуменьей. Цельный берег шатрами заняли и от жары у воды спасаются, а вокруг них разносчики да офени словно слепни жадные. Жу-жу-жу. Жу-жу-жу. Кому сбитню, кому кваса, а кому и молока свеженького, а у кого холоднее — у того, значит, и чаще берут. Тут же, чуть подальше, в лапту место заняли, а ещё дальше молодёжь хороводы водит, ну а самые богатые на середину реки забрались. Плавают на лодках да на плотах в самой что ни на есть прохладе. Аж завидно.
Пометался подьячий среди толпы на пристани, поискал и кое-как выглядел возок Щуки Иваныча, да только было уже поздно. Отбыл кат к воеводе, с охотой доложили ему лодочники, а сами, Сидор Михайлович, ещё в обедню велели снарядить свой дощаник и вниз по реке ушли.
— Уплыли? — обречённо переспросил Истома, но лодочники тут же ему ответили, что плавает только говно в проруби, а речные суда — ходють. Стало быть, они и ушли.
Осознав, что его затея не удалась, подьячий понурился и решил более не искушать судьбу. Да и зачем эти языки нужны, если вдуматься? Блажь Гришкина, не иначе. И потому он отправился к знакомому мяснику, где на последние деньги прикупил несколько штук звериных, а именно: свиные, коровьи и несколько птичьих, чтобы опосля выбрать из них наиболее похожие на человечьи.
После покупок он вернулся в приказ, где, конечно же, никого не было, и сидел там до тех пор, пока не стало смеркаться. К этому времени у него было уже всё готово: сума собрана, а два свиных языка завёрнуты в подходящую тряпицу. Свиней только вчера забили, и потому выглядели звериные части совершенно натурально, вот он и не особенно беспокоился. Обманул дружка своего? А ну и что? Если будет потом допытываться, скажет, что выпросил у Щуки Иваныча, а уж тот такие отдал. Да и не будет про то расспросов. Хитрость верная.
Только он собрался идти в острог, как с улицы послышались шум и крики. Истома насторожился. По голосам вроде пьяные? Хорошо если дворня, а ну как тати какие?
Прижимая суму к груди, он осторожно высунул нос за дверь и увидел своего дядюшку, которого волокли под руки двое казаков.
— Тута меня… Возле терема бросьте… На улице буду ночевать! — орал дьяк.
Истома аж глаза выпучил от удивления. Глава приказа, всеми уважаемый Никифор Егорыч, безобразно нализался до положения риз.
— Весёлый какой, строка приказная, — смеялись казаки. — Батюшка воевода сказал положить тебя в избе.
— Не хочу! Перин и подушек мне… Выпьем ещё, робяты? А? У меня мёд хмельной есть… Цельная бочка. Щас покажу, где стоит, — вырывался пьяный дьяк и, тут заметив племянника, заорал на весь двор:
— Истомка! Истомка, мать твою за ногу, а ну подь сюды!
Подьячий горестно закатил глаза. Этого ему ещё не хватало. Чего это дядюшка сюда припёрся? Чего домой не пошёл? А казаки обрадовались и тут же свалили на него заботу о хвором дьяке.
— Да я же не справлюсь, — хныкал несчастный родственник. — Помогите его хотя бы в избу…
— Нам более недосуг, — отмахивались те. — Твой дядюшка, вот ты его и обиходь, а мы ещё даже чарочки за весь день не пригубили.
Но едва они удалились, как дядюшка, почуяв свободу, начал бегать по двору и орать, угрожая всем пытками да расправами. Он бесился, топал ногами, плевался во все стороны и требовал привести к нему девок гулящих. «Истомка — сходи. У них кольца в зубах, а ты выбирай ту, что с бирюзой, я тебе потом за неё заплачу. А скажешь жене моей — запорю, сучий потрох!»
Чтобы он отвязался, племяннику пришлось согласиться на блуд. Разумеется, выполнять поручение он и не собирался, а Никифор Егорыч, как услышал, дико обрадовался и, ухватив племянника за плечо, потянул к себе и зашептал ему на ухо.
— Ты это… Слышь-ты? Через город не иди, а опосля ворот поворотись вправо и топай в сторону берега, там, где дубовая роща, смекаешь? Там по тропинке прямо и