Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

Тут рядом с ним что-то полилось прямо в реку, зажурчало тонкой струйкой, забрызгало. Нешто тоже вода? А почему же тогда вином от неё попахивает?

Истома обнюхал руки, поднял голову вверх и увидел оправлявшего портки казачьего сотника, а рядом с ним был сам батюшка Подгорецкий. В руках у воеводы была новомодная подзорная труба для обозрения окрестностей. Он приложил её к глазу и, любуясь, медленно повёл головой.

— Отряд собран, батюшка. Завтре получим заряды, фураж и к обедне, думаю, что поедем, — пьяным голосом говорил Дурло.

— Добро, — милостиво отвечал воевода. — Промысел промыслом, а казну мою требуется спрятать накрепко.

— Не извольте сумлеваться… Э-э, а ежели они вас обманут? Они же не купцы, оне же ростовщики жидовские. Как бы чего не вышло, — неожиданно засомневался сотник.

— Твоё дело саблей махать. Ничего-то ты в торговых делах не понимаешь. Мы же у них не только долговые грамоты берём, но и родню ихнюю держим в заложниках. Они напишут бумаги с обязательствами выплаты в течение дюжины лет с накопившимися процентами, а за то время мои денежки перетекут через весь мир, туда, где крутятся самые большие деньги. Смекаешь? А я к тому времени уже в Москве появлюсь, а там глядишь, наладят меня послом в Копенгаген, ну или на худой конец в Дрезден. Ну а там, куда мне без верного слуги? Так что готовься, учи языки, Дурло. Будешь тамошних фрейлин собственной мошной охмурять.

— Батюшка родной! Да я за ради вас хоть в огонь, хоть в воду, только прикажите! — загорланил обрадованный сотник и, не сдержав чувств, смачно харкнул. Он целился в реку, но попало почему-то в притаившегося внизу Истому. И, не иначе бесовские проделки, угодило ему прямо в лицо.

— Ай! Прости господи, гадость какая!

Воевода и сотник разом побледнели, переглянулись и посмотрели вниз в поисках источника голоса. Ещё через пару секунд они узнали подьячего и пришли в яростное негодование.

— Подслушивал! Этот писарёнок состерёг нас! — басом взревел Дурло и принялся озираться в поисках подходящего оружия. — Я его сейчас, мигом. А ну замри на месте, крыса приказная!

— Воевода-батюшка, не погуби, я к вам со срочной вестью! Меня дядюшка послал! — завизжал перепуганный Истома.

— Какой ещё дядюшка? Я тебя, гнида, на каторге сгною! — в гневе погрозил ему кулаком Подгорецкий.

— Велено передать от Никифора Егорыча, что катов подмастерье Глузд давеча преставился в аптекарском приказе у лекаря Олафа Эриксона. Дядюшка послал меня, дабы Щука Иванович на его счёт распорядился, я не виноват, меня послали скорбную весть сообщить. А в приказе никого нет. Все от жары на реке попрятались. Я один за всех службу несу. Так что же, убивайте меня теперь, убивайте. Я, вот он, ваш самый верный слуга!

На Истому со страху накатило такое зло, что он принялся орать первое, что ему взбрело в голову. А поди докажи сейчас, что он врёт? Никто не докажет.

Дурло, не обращая внимания на крики подьячего, уже где-то раздобыл пистоль и только-только направил дуло на вонючего соглядатая, но тут, в самый последний момент, его остановила крепкая рука воеводы.

— Эх, дурные вести ты принёс нам, писарёнок. Совсем дурные, — нахмурившись, проговорил Подгорецкий и, склонив голову к сотнику, тихо добавил:

— А ты думай, прежде чем в кого-то стрелять. Сходи лучше, позови Щуку Ивановича.

Сотник всё понял, убрал оружие и, почесав лохматую макушку, спросил:

— Может, прежде чарку Поцелую налить, батюшка? А то как услышит — загорюет небось.

— А ты бы налил из-за какого-то подмастерья?

— Конечно, ведь он ему был как сын.

— Добро! — хлопнул его по плечу Подгорецкий. — Поднеси ему чарку и только после этого веди сюда. А писарёнок пусть ему сам расскажет.

Новая ложь обернулась ещё большей бедой. Воеводе с дружками и слугами с трудом удалось удержать ката от желания наложить на себя руки. Ведь он, после того как услышал дурную весть, всерьёз собирался сигануть в Туру, а чтобы уж точно из неё не вылезти, схватился за тяжеленный якорь. Воеводе верхотурскому было до слёз жалко и якорь, и ката, а потому Щуку Ивановича было приказано вязать самыми прочными верёвками и не отпускать до самого окончания прогулки. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Прочие праздные начали открыто намекать хозяину, что какое уж тут может быть питие и веселие, когда поблизости будет валяться кат в непотребном виде? И ладно бы он буянил и угрожал всем присутствующим, но рыдать и грозиться самоубийством? Это, извините, не по его должности. Кат должен быть суров, должен быть страшен, а не с соплями во всю бороду. А нельзя ли его, того? С глаз долой и на берег? Тем более вон у него и занятие теперь имеется — своего любимого подмастерья хоронить.

Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?

— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.

Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.

— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен