Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Они не безродные, — прошептал Истома, закатывая глаза.

— То мне ведомо, — вкрадчивым голосом подтвердил Гришка. — Ни офени, ни лапотники, а уж тем более купцы с попами так ругаться не могут. Тут, вестимо, князья или дети боярские, да не меньше. Слишком уж борзые, я это сразу углядел. И ведут себя непочтительно. А так вести себя могут лишь те, которые сами ни перед кем шапку не ломают. Я ведь угадал? Угадал, да?

Подьячий кивнул и начал рассказывать о том, как подслушал разговор воеводы. Гришка слушал и лишь усмехался. Услышав, что в женском монастыре подтвердили невинность дочерей батюшки Подгорецкого, он задумчиво почесал куцую бородку.

— Эге.

— Ась? — не понял его Пашков.

— Нет, так мы воеводу не сковырнём. А вот если предоставить всё как избиение важных государевых людей, то может статься, дельце и выгорит. Ты от них для себя чего попросил?

— Место дядюшки, — Истома стыдливо потупил глаза.

— Хорошо, тогда я буду просить стрелецкий приказ! — торжествующе хлопнул себя по коленям разбойный подьячий и споро поднялся на ноги.

Истома глянул на него снизу в недоумении. Ему что, послышалось?

— А кто же тебе его даст-то, Гришенька?

— Тот, кто за Безродными во главе всех дел и стоит. Мне стрелецкий приказ, тебе казну и таможню, а окромя этого, другие приказы промеж себя поделить придётся. Новому же воеводе, чаю я, новая охрана потребуется.

— А куда же старый-то уйдёт?

— Думаю, что на каторгу, — снова почесав подбородок, заявил Гришка. — Ты сам, дуралей, подумай: он своими приказами сего дня сгубил двух государевых слуг, да не простых, а тех, кто в самой Москве в посольском приказе обучались. А это выходит, порча двух толмачей — раз! Сопротивление и чинение препятствий слугам Тайного приказа — это два! А чё ты в обморок покатился? Рано.

Он нагнулся и начал бить товарища по щекам, силясь привести в чувства.

— Да рази же они оттуда? — хныкал, страшась разомкнуть веки, Истома. — Что угодно, только не Царёва опала. Не погуби.

— Ты будешь меня слушать или нет? — Гришка в запале принялся трясти его за грудки. — Биться смертным боем умеют? Языками владеют? Вон как катовых подмастерьев изувечили, а до них казаков вместе с сотником. Были бы они при оружии, так разнесли бы воеводин терем по брёвнышку, но они этого не сделали, а почему? Велено им было, значит, нашего батюшку Подгорецкого попужать. Тому бы тишком всё наладить, отпустить их с миром, а он в хер конячий решил по-цыгански свистнуть. Понимаешь, к чему клоню? Скоро их оскопят, и такой позор в Москве точно терпеть не будут. А нам бы не грех воспользоваться. У меня и бумага есть.

— Какая бумага? — не понял его Истома.

— Такая. Лично Сукой Ивановичем подписанная. В ней мною засвидетельствована казнь над Валеркой и Дениской, разбойниками. Осталось только языки добыть в качестве доказательств. Я же не только ради браги старался, но и дело своё крепко ведаю, но не в том корысть. Языки — треба выкрасть у ката, смекаешь? Мы предоставим всё это в качестве доказательств вины самого воеводы, а безродные подтвердят, как сумеют. А теперь поведай мне в точности, о чём ты с Рожей там говорил?

Истома подумал, поразмышлял немного и снова попросил пить. Гришка подал ему второй бурдюк, и тот, как напился, вытащил из подрясника деревянные церы. Вот как он наловчился наскоро всё записывать, без чернил, но зато под руками всё, а буде чужой кто прочтёт — увидит лишь только одни каракули.

— Воск потаял, — с сожалением в голосе произнёс Гришка.

— Ништо, — успокоил его Пашков. — Наспех составлял, но руки-то помнят.

И он перечислил не только то, что просил принести Рожа, но повторил вслух ещё и весь разговор с Валеркой.

— Угу. Про коней, стало быть, ты не подумал, — проворчал разбойный подьячий.

— Да где же мне взять-то их? Сам знаешь, бедствую, — немедленно заюлил тот.

— Так ведь их же по утру в розыск объявить могут, куда уж тут без коней. Ладно, коней и припасы я возьму на себя, а ты займись катом, — принялся повелевать Гришка.

— Ой!

— Испужался? Мне к нему нельзя, я с него чекалдушку стребовал, так он до сих пор зол, зубами на меня скрипит, а тебя он поболее уважает.

— А ты? — всхлипнул Истома.

— А я пойду наведаюсь к Роже, — поведал ему Носатый. — Чую я, вздумал он этой ночью стрельцов моих извести, а мне то без надобности. У меня тут кум и свояки службу несут. Уговорю его сотворить сонное зелье, вот нам зелено-вино и поможет, смекаешь?

— Голова! — похвалил его восхищённый выдумкой Истома.

— А то.

Гришка подбоченился для солидности, а затем погрозил товарищу пальцем.

— Смотри у меня, не балуй. С тебя языки и бумаги, что нам пригодятся свалить дьяка и воеводу. А с меня — всё остальное. Вечером приходи сюда. Ждать тебя буду, и мы тады всё сызнова обговорим.

И, всем видом показывая, что разговор окончен, Гришка Носатый отправился обратно в острог.

Хоть и провозился до самого вечера, а всё же суму для безродных Истома справил как следует. Все самые опасные документы, как есть, предоставил и со всей прилежностью в ткань непромокаемую завернул, а уже только потом в котомку. А как закончил дела, так и призадумался. Языков-то, родимых, нет. Не вышло их добыть у Щуки Иваныча. В пытошной их не оказалось, а когда он полюбопытствовал про них у Ерёмы, то выяснил, что кат их самолично забрал и повёз к воеводе хвастаться. Несчастный подьячий разминулся с ним буквально на минуту, и во, поди же ты, какая оказия. А может, и не надобно Гришке языков этих? Может, и свиные ему сойдут? Подрезать, скажем, их ножичком? Обкорнать, вот и похоже будет?

Щука Иванович очень уж торопился. Ерёме прямо в пыточной палец огнём прижёг, а других покалеченных повёз прямо к иноземному лекарю, который числился в Верхотурье за аптекарским приказом. А тот и врачевал, и конечности резал, и порошки смешивал. Один за всех, вроде