Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Голиков захворал. Ледяной водой от жары спасался, а теперь лежит, кашляет, — припомнил Истома. — Вот Щука Иванович и просит нас ему услужить.

Отказ разбойного подьячего можно было понять. Не по чину палач обращается. В других-то острогах палачи-каты секут только по их приказу или по первоочередной царской милости, а тут, в Верхотурье, какой-то Щука вздумал, что слуги Разбойного приказа ниже его стоят. И кроме него слишком много развелось начальников, никакого отношения к сыску не имеющих. Этого отпусти, того — нам отдай, а вот того — не вздумай трогать, не то гнить тебе живьём в мешке с дождевыми червями. Вот пусть лучше кат побегает, поищет писаря. А где они все? На реке? Вот пусть там и ищет.

— А, ну тады передай Щуке Ивановичу, что мне некогда, — посоветовал Гришка. — Ибо без бумаги от дьяка моего приказа не имею права присутствовать на какой-либо казни. Моё дело искать, а уж для пытошных записей — писаря есть.

Истома страдальчески закатил глаза: он тоже не желал во всём этом участвовать. Жарко, голова болит, сушит, да ещё, не дай Бог, безродные на казни начнут каяться и вдругорядь донесут на него, лишь бы спасти свои окаянные члены. Ой, беда. Ой, горе горькое! И уйти нельзя. Ведь на казни-то, глядишь, отбрехаться проще. Скажу — оговор. Буду на том стоять! Сейчас лучше всего встать на сторону ката и уговорить строптивого Гришку. Да, именно так он и сделает.

— Ведро чекалдушки, батюшка? Гришке Разбойному, вечером, с устатку горло смочить — а он сразу туточки нам поможет, — предложил он Щуке, дабы урегулировать неприятную конфликтную ситуацию.

— Хм, — недобро пробурчал кат, ибо искренне считал Гришку ублюдком и белоручкой, а тот горделиво приосанился. Разговор о цельном ведре пришёлся ему по нраву.

Неизвестно, как бы сложилось дело, но тут помогли безродные.

— Эй! Здорово, Сука Иванович! Как жизнь? Как дедуля? Он уже родил бабулю? — это подлый Валерка углядел в окошко катовы штаны и вздумал насмешничать.

Стражники дружно засмеялись, а несчастный палач аж подпрыгнул от негодования.

— Меня! Зовут!

— Сука! — подтвердил поганый Валерка и мерзко захохотал, а кат подбежал к оконцу и принялся пинать решётку, целясь попасть в наглую харю.

— Убью! Убью! Запорю! — рычал он.

— Да ты обещаешь только. Как там твоё прозвище-то? «Поцелуй»? Люди добрые! Он ко мне целоваться лезет! Вся семейка у них такая! Инквизиторы сплошь и пидоры!

— Кто-кто? — навострил уши любопытный Гришка. — А я давеча это прослушал. Хорошо ругаются, блудни. Жаль, недолго уже.

— Два! Два ведра! — поворотившись к подьячим, проревел кат, а затем погрозил кулаком в сторону тюремного окошка: — Ужо вам! Ужо!

Спустя час, а может, чуть-чуть и пораньше, будучи в не себя, Истома первым вывалился из душной, пышущей жаром пыточной и, свесившись через перила, принялся извергать нечистоты. От пережитого ужаса, от жары, от страшных криков безродных, коим с большим трудом вырвали языки, при участии не только подьячих, но шестерых стрельцов с кузнецом в придачу, у него так скрутило живот, что казалось, сейчас все печёнки его выйдут наружу.

— Кхе-Кха! — жаловался он сырой земле на нелёгкую свою судьбинушку.

Выглянувший следом Гришка Носатый сочувственно похлопал его по плечу.

— Что же это ты, Истомушка, как растревожился, — попенял он ему ради шутки, — али на казнях не присутствовал никогда?

— Щи... Кхе... Тьфу! Щи кислые утрось ел, батюшка, видно, не по ладу пришлись, от того-то у меня живот и скрутило, — вытирая рот рукавом, слабым голосом отвечал подьячий.

— Хе. А я уж, грешным делом, подумал, ты испужался, когда увидел, как безродный Дениска палец катову подмастерью отгрыз, — понимающе усмехнулся Гришка. Истома вспомнил и застонал, ибо в животе сызнова забурлило.

Да, всё так. Когда привели безродных пытать да казнить, они вели себя на редкость смирно, отчего ихние сторожа-стрельцы расслабились и утратили бдительность. А чего нет? Безродные-то в колодках, а из избы им никуда не сбежать. Начали их ладить на поганые стулья, а штука это очень удобная, личное изобретение кузнеца Ганса, тут-то они и взбрыкнули. И ведь вроде на поганых стульях не разгуляешься, они придуманы таким хитрым образом, что посаженого в них замыкают вместе с колодками и только сверху потом, на голову, накидывают железную клеть с винтом, дабы челюсти разомкнуть и кату работу свою было делать приятственней, но ноги-то, про ноги они забыли, а те как давай лягаться. Ой, что было!

Первым прилетело ни в чём не повинному кузнецу и прямо промеж ног, в самое стегно угодили, а следом одному из стрельцов, Оське, кажется. Но тому повезло поболее, он нагнулся застегнуть ремнями ноги паскудному Валерке, и тот подло прицелился ему в подбородок. Несчастный Оська покатился по полу и больно ударился о стол с пыточной снастью, а кузнец завыл бедный, заплакал, и кат, ругаясь на чём свет стоит, лично напустился на безродных вместе с Глуздом и Ерёмой. И вот когда Ерёма уже сунул свои грязные лапы к харе Дениски безродного, тот возьми и за палец-то его и хряп. Только кровь брызнула, а Ерёма завизжал по-бабьи, начал вырывать руку, а куда уж там, руку-то он вернул, а только одного пальца на ней уже не было.

Разбойный подьячий глянул за дверь и заботливо подвинул Истому в бок.

— Сейчас их поведут, только Глузду рыло промоют, — прошептал он. — Да двинься ты, двинься, а то дверью зашибут ненароком.

— Ась? — непонимающе глянул на него Истома. — А рази он жив?

— Да жив, — успокоил его разбойный подьячий. — Валерка ему в очи толчёным стеклом харкнул. Метил, конечно, в Поцелуя, это я видел точно, но промахнулся, и тот напрасно про колдунов кричал. Уж поверь, я такие штуки уже видывал. Наберёт тать в рот битого стекла, разгрызёт бутылку, а когда его брать приходят, он потом верёвки на себе режет и из поруба дёру. Но этот знал, куда ведут, подготовился. И вот любопытно мне, а как он узнал? Не ведаешь?

Истома испуганно заморгал глазами, но тут снова отворилась дверь, загрохотали сапоги, и суровые, злые стрельцы поволокли колодников обратно в