Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

«Ага, сейчас. Этой обузы мне ещё не хватало. Лучше я на ней в сторону острога поплыву, сберегу время», — ухмыляясь, подумал подьячий. И тут дядюшка, заметив его ухмылку, повёл себя уже совершенно неподобающим образом.

— Глумиться вздумал, щенок? А ну, дай-кось сюды котомку. Отдам, когда приведёшь кого велено!

Истома и крякнуть не успел, как сума оказалась в руках у дядюшки.

— Что там у тебя, воруешь? Кругом одни тати и ворьё разбойное… Никому веры нет! Завтра же тебя прикажу кату отдать, за воровство, змея подколодная, — покачиваясь из стороны в сторону, бубнил Никифор Егорыч, но пряжка на суме не поддавалась.

У Истомы волосы на голове зашевелились от страха. Ещё немного — и доберётся дядюшка до бумаг, и тогда пощады не жди. Никифор Егорыч и во хмелю разберёт, что там к чему и для кого писано.

Он ошалело посмотрел по сторонам. Никого. Ни от кого помощи и поддержки, даже сторожа у ворот и те ушли спать куда-то. Так что же делать? Бежать? А куда? Всё его богатство, всё его будущее тут, в суме, спрятано. Господи, как же пить хочется… Всё бы сейчас отдал за глоток холодной воды.

— Пить, — прошептал он пересохшими от страха губами.

— Ась? Ты ещё здесь, разбойник? — поворотился к нему Никифор Егорыч.

— Не желаете ли водички испить, дядюшка? А за девками я сейчас быстро сбегаю, мне бы только попить из колодчика, — жалобным голосом попросил подьячий.

— Так вон он, колодец. Иди, пей. Только быстро, — нехотя разрешил тот и махнул рукой, указывая направление.

— Помогите же мне, Христа ради. Вы же знаете, что я от природы слабый да малахольный. А вы вон какой сильный. Я вами всю жизнь восхищаюсь. И всем говорю: дядюшка мой — богатырь.

— Да, чума тебя раздери! Пошли! — рыкнул дьяк, явно польщённый таким сравнением. Суму он, будто куражась, отбросил в сторону и вальяжно зашагал к колодцу, а обрадованный таким поворотом дела племянник засеменил следом. Возле сруба дьяк, поплевав на ладони, встал к вороту, Истома сбросил ведро вниз, и глава приказа начал, покряхтывая, крутить ручку.

— Я ить, ежели и караю тебя, то любя, — высказывал он племянничку. — Другой бы давно тебя в конюхи али со стрельцами в поход отправил, а там, сам знаешь, писарей не берегут… Ну гуляю иногда, шастаю мимо своего дома, а кто не шастает? Ты скажи, а? Жинка моя как третьего сына схоронили, так меня до тела не допускает, разлюбила, а подарки в дом неси да неси, а на кой ляд они этой квелой старухе? Вот я и иногда позволяю себе… А ты лыбишься! Вот женю тебя, сукиного сына, на самой сварливой бабе, вот тогда и поймёшь, каково это в горе жить. А я, Истомушка, каждую ночку горюю, когда к ней в постелю-то спать ложусь. Знаешь, что с бабой лежишь, а кажется, будто с осетром… И ноги у ней холодные! Будто к рыбине прижимаешься… Да где тебе, не понять мою скуку… Вот женю тебя я ужо… Будешь знать…

«Нет, не уйти мне от него так просто», — тосковал подьячий. Вся судьба сейчас моя тут решается. Казаки привели его сюда и передали мне на руки. Они свидетели. Дядя погнал меня гулящих искать. А значит, в приказе он сейчас как есть один и более никого нету. А что, если… Ну да. Почему бы и нет.

Он огляделся и увидел поблизости несколько тяжёлых и гладких камней. Кто-то из дворни притащил, а потом позабыли их между делом. Ведро тем временем поднялось на самый верх, и он, суетясь, схватился за него обеими руками. Дядюшка отпустил ворот.

— Ой!

Ведро с грохотом полетело вниз. Истома перегнулся через край и в самый последний момент перехватил верёвку.

— Дядюшка, помогите! Оно застряло!

— Тьфу! Бестолочь! — выругался дьяк и тоже повис животом на верхнем бревне. — Да где? Где застряло?

— Да вон там, подержите верёвку. Я сейчас багор принесу, и вместе расковыряем.

Не замечая подвоха, дьяк ухватился за верёвку покрепче, а Истома, наоборот, отпустил и, обойдя его, подхватил за ноги и сбросил в колодец.

— А-а-а!!! — завопил Никифор Егорыч, но было уже поздно. Шустрый племянник всё рассчитал как следует, и едва из колодца донёсся всплеск, как он уже нагнулся за камнем. Бог бережёт дураков и пьяных — сё верно, но от камня по голове он уберечь не сумеет. Для верности Истома сбросил в колодец четыре камня по очереди, а затем некоторое время стоял, прислушиваясь — не будет ли там внизу какого шума? Но так ничего и не услышал. Его любимый дядюшка благополучно упокоился на дне колодца.

«Тварь ли я дрожащая или право имею? — зачем-то подумалось ему. — А даже если и тварь, то уж всяко получше дядюшки. Тот-то бы меня точно не пожалел, прочитай он бумаги».

Решив более не ждать и не задерживаться, Истома подхватил драгоценную котомку и побежал в сторону дубовой рощи. Лодка отыскалась в зарослях пожелтевшего рогоза, и он было собрался плыть, но тут увидал поблизости воеводин дощаник и несколько призадумался. Воевода-батюшка развлечение для себя устроил, возле реки совсем стемнело, а у него вон как музыку играют, корабль праздничными фонарями увешан, смех, крики, аж завидно.

«А почему бы не воспользоваться случаем и не добыть настоящие языки?»

После недавнего смертоубийства собственного дядюшки на него напала необычайно странная храбрость. А чего он теряет? Скажет, что, мол, дядюшка послал. Заодно и подозрения от себя отведёт всякие.

Последняя мысль пришлась ему по душе, и, столкнув берестянку в воду, он начал грести в сторону речного судна. У кормы он притормозил, не понимая, как ему лучше привлечь к себе внимание. Борта были слишком высокими, а из-за шума наверху подавать голос было немного боязно. Начнёшь кричать, а там воевода с друзьями на тебя сразу обидятся. А они ещё, поди, и всё выпимши. Стрельнут разок для острастки, и никакого спросу не жди. Кто может с воеводы спросить? Он тут и царь, и