Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Штабс-капитан Андрей Палыч, говоришь?

— Угу, он самый. Думаю, ему это провернуть труда большого не составит. Ну и поручится, если что, перед учителями. Глядишь, и сдвинется дело.

Гаврила Трофимович откинулся на спинку стула, постучал пальцами по столешнице.

— Мысль здравая, — сказал он наконец. — Андрей Павлович человек толковый, да и к нам, а особо к тебе, у него и вправду отношение хорошее, — подмигнул Строев. — До меня тут слухи доходят, что Пятигорск до сих пор после событий начала января перетряхивают. От большинства варнаков город уже очистили. А про освобождение штабс-капитана и вовсе разное болтают. Ты гляди, похоже, опять чьи-то планы крепко спутал, когда в это дело полез.

— Да все понимаю, Гаврила Трофимович, — кивнул я, — но и вариантов тогда других не было. Я уж все это атаману Клюеву на месте несколько раз рассказал.

— Ну вот как раз с Клюевым я и говорил седмицу назад, — хмыкнул он. — Он и печется, советует тебе в оба по сторонам глядеть. Помнишь, как граф покойный тебя несколько раз извести хотел — вот и здесь повториться может, — атаман медленно кивнул. — Ладно. Сделаем так: я ему напишу письмо и отправлю. Ты, кстати, свою записку можешь приложить, коли нужда есть.

Решили с атаманом не откладывать. Прямо тут вместе письмо Афанасьеву составили. Я тут же и свою записку накатал, да приложил. Просил посодействовать в этом вопросе от себя лично. Ну и в двух словах описал, что до станицы добрался нормально, своими делами занят.

В переписке о каких-то тайных делах, тем боле о таких, которыми занимается штабс-капитан, лучше не писать. Конечно, письма от атамана вряд ли кто читать вздумает, но, как говорится, и на старуху бывает проруха, да и правила особые есть. Мне и самому не улыбается за это потом от Афанасьева втык получить — а он может, это я точно знаю.

* * *

Выйдя из станичного правления, сразу к дому не пошел, решил немного прогуляться по станице, да воздуху морозного глотнуть. Думаю, не так уж и много времени осталось до того, как вся эта зимняя красота уйдет, сменившись слякотью и грязью, а там уже и зеленой травкой.

От площади пошел по одной улице, особо не планируя маршрут. Как-то оно само получилось, что ноги привели меня в довольно шумное место — к кузнице.

…Уж так сложилось, что с кузнецом нашим не очень много доводилось общаться. Всего несколько несложных заказов делал у него.

Я остановился у входа, послушал уверенные удары о наковальню. Потом толкнул дверь.

Кузнеца звали Платон Емельянович Соколов. Казак лет под сорок, широкий, жилистый. Руки — будто две кочерги, пальцы в мозолях, взгляд тяжёлый, пристальный.

Знаю, что мастер он отличный. Простые дела берёт охотно, а их у станичников хватает: то подковы, то скобы, то оглоблю выправить, то замок на амбарную дверь починить. Вот только за «новинки» он хватался с неохотой — загружен шибко, да и характер такой: сперва уверен должен быть, что не дурь какую просят.

В кузнице было жарко, как в бане. Дым и угольный дух забивали нос, воздух словно дрожал, а от горна шел жар. Платон Емельянович, не отвлекаясь сунул заготовку в горн, повернул голову и коротко кивнул.

— Здорово дневал, Григорий, — буркнул он.

— Слава Богу, Платон Емельянович. Не помешал?

— Ну как видишь — не дурака валяю, — хмыкнул он. — Ты ежели по делу, так говори. Только быстро. Мне пока железо не дойдёт — болтать некогда.

Я кивнул и постоял молча, глядя, как он вытащил раскалённую полосу, положил на наковальню, пару раз ударил и прищурился, проверяя что-то.

— Ну? — бросил он, даже не глядя.

— Заказ небольшой хочу оставить, — сказал я.

Платон Емельянович остановился на миг, поднял тяжёлый взгляд.

— Опять чего эдакое? — спросил он, будто заранее меня раскусил.

— Полезное, — ответил я. — И в хозяйстве пригодится, и в дороге.

Он фыркнул.

— У тебя всё «полезное». А потом о твоих придумках пользительных вся станица языком чешет, кто хохочет, кто дивится.

Я только усмехнулся и не стал спорить.

Пока он заканчивал с заготовкой, я терпеливо ждал. Наконец кузнец сунул металл в воду — зашипело, пар поднялся. Потом сполоснул руки в рукомойнике, лицо омыл, вытерся полотенцем и встал напротив меня. Сначала серьёзно глянул, потом вдруг смягчился.

— Ты, вьюнош, не тушуйся чай, — сказал он. — И не обижайся, что бурчу. Работы невпроворот. А ещё… — он чуть прищурился, — за Ульянку Тарасову тебе спасибо. Крестницей мне она выходит. Знаю, что лишь благодаря тебе девка вернулась к отцу и к матери.

— Да какая там заслуга, — отмахнулся я. — Повезло просто.

— Не прибедняйся, — буркнул он. — Так чего надобно?

Я подошёл поближе.

— Мне нужна одна железяка… простая, — сказал я. — С виду — мелочь. А вот пользу немалую принесет. Да и не особо сложно сделать ее, думается мне.

— Ну-ка, — он поднял бровь.

Я вытащил обрывок бумаги и начал чертить прямо на наковальне. Эскиз — так себе, но суть в общих чертах ясна.

— Вот гляди. Скоба такая, крепкая, здесь отгибается, а тут защелка. Нужно чтобы открыть только руками можно было. Удобно, если хочешь что-то пристегнуть к сбруе, например, а потом быстро сбросить. И чтобы защёлкивался быстро — раз! — и держит. А надо сбросить груз — раз! — и снял, без возни с узлами.

А показал я ему простейший карабин. Уже несколько раз в горах, в переходе нехватку его ощущал, да и сейчас, когда лес на дрова таскали. А тут глядишь Соколов и продавать такие сможет, если освоит.

Кузнец наклонился, посмотрел.

— Это ты для саней? — спросил он.

— Для саней, для телеги, для вьюка, — кивнул я. — В лесу вот стволы таскали — то узел затянулся, то верёвка намокла, то рука мёрзнет. А так — быстро две петли на концах веревок связал, и вот такой приспособой закрепил надежно.

Платон Емельянович молчал, разглядывал эскиз. Потом ткнул пальцем.

— Тут слабое место, — сказал он. — Сломать может, если рывок хороший.

— Вот и надо, чтобы не поломалось, — ответил я.

Он усмехнулся,