Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Благодарствую, я на улице тебя обожду.

При мне из оружия были кинжал и револьвер на поясе. Шашки, естественно, брать я не планировал. Даже если эти гаврики их ищут — давать их им не собираюсь.

— С Богом, внучек, — перекрестил меня дедушка, и я вышел из дому.

В правлении было тепло и тихо. Пахло мокрой шерстью. Я глянул и приметил в углу у писаря на вешалке мокрую бурку, которую, видать, сушиться повесили поближе к печи.

— Здорово дневали, Дмитрий Антонович!

— Слава Богу, Григорий. Проходи. Дожидаются тебя у атамана.

Я кивнул и открыл дверь в кабинет Строева.

— Доброго здравия, Гаврила Трофимович. Вечер добрый, господа.

— Добрый, добрый, — крякнул атаман. — Проходи, Григорий. Вот дело такое у нас. У господ тут интерес имеется, и, похоже, он как раз тебя и касается, — при последних словах Строев слегка скривился, давая понять, что отмазать меня от встречи с этими франтами никак не мог.

Мне и так все стало ясно.

Чтобы не дразнить гусей, я не стал, как обычно, усаживаться перед атаманом, а встал почти по стойке «смирно», как того и требовал чин Строева. Не пристало наши с ним доверительные отношения выпячивать, особенно перед заезжими господами.

Высокий дворянин снова улыбнулся — холодной знакомой улыбкой.

— Рад знакомству, — мягко произнес он. — Мы проездом, вот решили справиться об одном интересующем нас вопросе.

— Меня зовут Иннокентий Максимович Рочевский, а это мой коллега, Владимир Арнольдович Шнайдер. Дело в том, что мы по заданию Санкт-Петербургского географического общества занимаемся изучением истории юга европейской части Российской империи. В данный момент речь идет об истории Северного Кавказа и прилегающих территорий. И вот нас интересуют некоторые старинные вещи, представляющие историческую ценность для науки.

— Очень приятно, господа ученые, — кивнул я. — Григорий Прохоров к вашим услугам. Позвольте узнать: я-то какое отношение к истории Кавказа имею? Мне всего-то тринадцать лет от роду. Полагаю, вам лучше у наших стариков справиться, уж они-то многое поведают.

Владимир Арнольдович, услышав мои слова, закашлялся в кулак, а я тем временем продолжил:

— Хотя, вероятно, догадываюсь. Ну а коли так — проблем никаких нет. Все готов вам показать и рассказать. Надеюсь, тайны, которые вам узнать удастся, помогут открыть много нового в истории нашего края.

Рочевский, похоже, не ожидал такого простого разрешения их вопроса. Он так обрадовался, что даже закивал, словно болванчик. Вся его напыщенность мигом куда-то делась.

— Именно, именно! — завелся он. — Молодой человек, ведь не зная своей истории, как мы будем строить наше будущее! Это крайне важно для потомков, да и для ныне живущих полезно будет знания такие получить…

Какое-то время он еще разливался соловьем, я даже нить повествования потерял. Самому так и подмывало добавить строчку: «в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной…». Но, слава Богу, сдержался. Только улыбку скрыть не успел — атаман заметил.

— Согласен, полностью с вами согласен, — сказал я. — Вам вещи старинные и оружие сюда принести?

— Да-да, несите скорее, молодой человек! — закивал Шнайдер.

— Тогда обождите меня малость, сейчас обернусь, — улыбнулся я.

Вышел из правления и направился домой. Собрал все в сверток и обратно. Точно эти упыри явились не историю изучать. Хотя, может, они и правда ученые, кто их знает. А если так — могли и бумагу с собой такую иметь, что атаман ничего сделать не смог.

— Как быстро! — обрадовались моему приходу гости, едва я переступил порог кабинета.

— Все принес, господа ученые, — искренне улыбнулся я.

Атаман при этих словах закашлялся в кулак. Похоже, думал, что меня уговаривать придется. А я что? Я ничего. Голова на плечах есть.

— Вот, господа, — сказал я и аккуратно положил сверток на стол. — Все оружие здесь. И монеты, как положено. Чтобы вы уж, по совести, все изучить смогли.

Шнайдер подскочил первым. Руки у него слегка дрогнули. Потянулся к бечевке, стал развязывать, но пальцы не слушались: то ли с дороги замерзли, то ли от нетерпения.

Я не стал мучить беднягу. Блеснул кинжал — быстрым движением перерезал веревку. Рочевский даже на шаг отступил при виде стали.

— Ох… осторожнее, — выдохнул он. — Молодой человек…

— Не переживайте, Иннокентий Максимович, — все так же улыбаясь, сказал я. — Это же просто веревка.

Они вдвоем навалились на сверток и развернули холстину. На стол легли старый кремневый пистоль, нож с потемневшей рукоятью, несколько золотых монет.

Рочевский взял пистоль двумя пальцами, мне показалось — чуть брезгливо, — и, поднеся к свету, стал разглядывать.

Шнайдер схватил нож. Взгляд, поначалу восторженный, стал меняться. Опомнился он уже, когда глянул на меня с вопросом в глазах.

— Что же это такое?.. — вытаращился на меня Рочевский.

— Это, — улыбнулся я, — история, Иннокентий Максимович. Настоящая история Кавказа. Представляете, вещи эти больше ста пятидесяти лет своего часа дожидались. А вот теперь возможность их изучить появилась именно у нас. Это открытие, господа, — наигранно подытожил я.

Рочевский держал пистоль, Шнайдер — нож. Они переводили взгляд с предметов на меня, с меня — на атамана, потом снова на стол. Лица у них были как у ребенка, которому обещали конфету в рот положить, а сунули ложку горчицы.

— Но позвольте… — Шнайдер сглотнул. — Молодой человек, а как же шашка?

Я сделал удивленные глаза. Честные-пречестные.

— Так, Владимир Арнольдович, ни про какую шашку я вам и не говорил, — спокойно ответил я. — Вы про вещи старинные спрашивали. Ну и вот — все, что мы в том схроне нашли, здесь. Мы его обыскали, хорошо обыскали. Но шашки там, право дело, не было.

Я выдержал паузу, будто вспоминая.

— Хотя…

На лицах обоих дворян вспыхнула надежда.

— Было еще кое-что, — продолжил я. — Икона была с Георгием Победоносцем. Сейчас она в нашей станичной церкви. Ее батюшка в хороший оклад поставил, как положено. Еще — записка в шкатулке и книга.

Я повернул голову к Строеву:

— Гаврила Трофимович, вы же отправили книгу в Ставрополь?

— Да-да, — закивал атаман, уже понимая мою игру. — Отправил, в Ставрополь. Сразу отправил, с оказией.

После этих слов на лицах дворян мелькнули эмоции — то ли досада, то ли раздражение, то ли злость. Но приятными они точно не были.

А вот Строев,