Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Я ее помню, — глухо сказал он. — По вот этой выбоине, — он ткнул ногтем в мелкую отметину у кромки. — Да и клеймо то самое. Тут ошибиться нельзя.

— Слушай сюда, Гриша, — наконец продолжил он. — Батя мой тогда в пластунах служил, под предводительством командующего Отдельным Кавказским корпусом, генерала Алексея Петровича Ермолова. С 1816 года, как он эту должность занял. Поначалу Ермолов на пластунов больших надежд не возлагал, с недоверием относился, даже говаривал, как батя сказывал: мол, «эти и пороху еще не нюхали». Однако, посмотрев на нашего брата в деле, он мнение свое переменил и стал пластунские команды создавать. Вот как раз одной такой и командовал мой отец, Феофан Андреевич Туров. До сотника дослужился, сам принимал участие в самых сложных операциях.

В 1818 году генерал от инфантерии Ермолов распорядился основать крепость Грозная. В то время, Гриша, это было самое горячее место на всем Кавказе. Поставили ее так, чтобы перекрыть вход в Ханкальское ущелье. Место важное, чтобы Северный Кавказ контролировать. И, конечно, горцы с появлением такой твердыни поначалу смириться не могли.

Точно не знаю, да и рассказать было некому, но отец мой с малым числом казаков из своей пластунской команды отправился выполнять какой-то приказ самого Ермолова на территории противника.

Так мне и не удалось узнать, сколько ни пытался, что это за приказ был. Похоже, уже никогда и не выйдет. Но обратно оттуда никто не вернулся. Лишь спустя несколько месяцев до нас весть донесли: будто пропала вся эта команда в горах бесследно. А мне тогда пятнадцать годков было, Гриша.

Он опустил взгляд на клинок.

— И шашка эта, — он поднял ее, — тогда при нем была. Да и не расставался батя с ней никогда. Под левую руку у него тоже шашка имелась, но ту ему по заказу справили, тоже добрая, — он внимательно всмотрелся в клеймо, — а эта — родовая, от деда ему досталась. Игнат Ерофеевич тебе ведь поведал, откуда клеймо энто, с соколом?

— Угу, рассказал дедушка про выучеников Алексея Прохорова.

— Вот! — вздохнул Туров. — Было у него семь выучеников, и каждый слыл крепким мастером, ухватками владел. Двумя клинками мог и пулю остановить. Крепко пращур твой Алексей за ученье их брался. А когда погиб он в 1709 году, пятеро из выучеников его, в живых после того боя оставшиеся, поклялись науку ту детям да внукам своим передавать, чтобы, значит, не забыта была. Разнесло их по разным местам. Дед говаривал, что кто-то на Урал подался, кто-то на Дону осел, кто-то здесь, на Кавказе. Сейчас уж точно не известно.

Как другие своих потомков обучали — мне не ведомо. Но вот меня отец, почитай, с самого малолетства учил. Говаривал, что и ему самому дед так науку ту передавал.

Вот так, Григорий. Помнишь, я сказывал тебе, чтобы ты берег свои шашки родовые? Я клеймо то узнал тогда еще. И тут, — он повернул ко мне шашку, — такое же, только размером меньше.

Отец говорил, что шашка эта нашим предкам не раз жизнь спасала. И будто в бою она себя иначе прочих клинков ведет, — он убрал шашку в ножны, закончив рассказ.

— Семен Феофанович, а вот на эту поглядите, сможете чего сказать? — я подал ему вторую шашку, которую тоже взял из схрона.

Мастер внимательно оглядел ножны, оголил клинок.

— Заточка для конного боя, гляди, Григорий, — показал он.

— Да это я уже понял. С дедом смотрели, он мне тоже так сказал. Там клеймо глянь.

— Ага, медведь здесь, Гриша! А еще, знаешь, я родство какое-то у шашек этих чую. Хоть заточены они под разный бой, но похоже, давным-давно один мастер их делал. И что-то мне подсказывает, что шашка эта, с медведем, тоже одному из выучеников пращура твоего принадлежать могла. Кто его знает, может, не только сокола клеймо он мастеру ставить велел.

Я задумался на какое-то время.

— Ты чего, вьюнош, не уснул чай? — вернул меня к разговору мастер.

— Прости, Семен Феофанович, но, похоже, оружие это кто-то упорно собирает. Мне уже попадались сведения об этом. И если ваши догадки о происхождении верны, то все сходится.

— Да что сходится-то, говори уже!

— Помните, про графа Жирновского вам сказывал? Что делами грязными занимался. Упокоился, в общем, сиятельство на дне одного ущелья. Но перед этим в его документах мне занятная бумажка попалась. Письмо было, с рисунком шашки моей, и отдельно клеймо там начертано. А на конверте значилась фамилия Рычихин. Если я правильно понял, кто-то ищет и собирает оружие, что нам от предков досталось. И не абы какое, а вот это, особое. Возможно, знают они какую-то тайну про него, Семен Феофанович, которая нам пока неведома.

Мастер ничего не ответил. А во мне все больше крепла уверенность, что клинки эти помогут ответить на вопрос: как я очутился в этом времени — и главное, зачем.

Я рубил дрова возле сарая. Уже набралась приличная куча поленьев. Машка кружила неподалеку, все пытаясь мне помощь оказать. Замучился я гонять эту непоседу, в итоге поручил по одному полешку в поленницу укладывать.

И вот теперь она, расстроенная, прибежала — чтоб я ей лавку перед поленницей поставил. Быстро эта егоза натаскала столько, что теперь роста не хватает поленья наверх укладывать.

— Погоди, Маша, сейчас вон те две чурки расколю, вместе сделаем, — сказал я. — И лавку тебе поставлю, не переживай! Вон лучше лопатой снежок расчисти пока. — Перенаправил неуемную энергию в нужное русло.

Она тут же схватила лопатку и давай шкрябать дорожку от сарая к дому. Снег за неделю толком не навалил, но ночью подмерзает, днем отпускает, и во дворе вечно то каша, то ледяная корка.

Я махнул топором — щепки брызнули в стороны. Руки работали привычно. Навык этот у меня до автоматизма еще в прошлой жизни отработан. Знаю как никто, что на морозе дрова колоть всегда сподручнее — вот и сподобился сегодня.

После поездки к Семену Феофановичу жил обычной жизнью, ничего особенного от хозяйственных хлопот не отвлекало. Но вот думать о приоткрывшихся тайнах при этом не переставал.

Шашка с клеймом медведя так и осталась у меня. Признаться, если она и вправду принадлежала одному из выучеников пращура,