Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Во дела… — я почти присвистнул.

— А как шашка-то эта из рода Туровых ушла?

— Так-то не велика наука. Погиб Феофан Туров. В те времена резались много. Ну и не в одной войне он участие принимал. Тогда и с горцами, как сейчас, но даже шибче бились, и с турком, и с персом. Я уж точно не скажу сейчас, где и как он погиб, но знаю, что из одного похода он не вернулся, и шашка вот эта, — дед поднял ее в руках, — тогда из рода Туровых ушла бесследно. А теперь видишь — вот она, — дед улыбнулся.

История эта меня поразила каким-то невероятным стечением обстоятельств. Как могло все так совпасть — ума не приложу. Но гадать о том сейчас, по сути, и не след.

Я прямо сейчас прокрутил в голове те слова, что Феофанович говорил про мои шашки, вздыхая. Вспомнил, как он не раз на них смотрел, внимательно изучая каждую отметину и деталь — от клинка до ножен.

Выходит, все дело в том, что он узнал похожее клеймо, да и внешне эта шашка вправду на мои клинки походила. Вот он еще с малолетства и запомнил оружие отца.

— А сейчас Ермак на выселках уже не один десяток лет живет. Семен Феофанович же — отпетый. Знаешь ли ты про то?

— Погоди, дед, почему же Ермак, и почему отпетый? Ничего не пойму.

Дед покашлял, улыбнулся:

— Ну-ка чайку мне согрей ешо. Глядишь, и поведаю!

Я быстро вынес во двор маленький самовар с водой — тот самый, что, как и шашка, после посещения схрона Студеного у меня в закромах очутился. Пока кипятил воду, размышлял об этой истории. Получается, науку боя перенял Семен Феофанович от предков своих. А они в свою очередь обучились у выученика Алексея Прохорова. Выходит, умение то обратно в наш род возвращается вот таким замысловатым образом.

Странно, что сам Феофанович об этом не обмолвился. Хотя как-то он поминал добрым словом Алексея Прохорова, но тогда в детали не вдавался. Зато он неустанно твердил, чтобы шашки родовые я берег пуще всего.

Надо у деда вызнать, почему он Феофановича отпетым назвал, да еще и Ермаком. Причем тут мастер боя из станицы на Кавказе и легендарный Ермак Тимофеевич? С этими мыслями я подхватил пыхтящий самовар и понес в дом.

— Добре, — дед взял в руку кружку с крепко заваренным чаем.

— Ну, дед, поведаешь, чего обещал?

Он, никуда не торопясь, отпил из кружки, прокашлялся и начал:

— Отпетыми, Гриша, тех казаков называли, которых живых отпели. Бывало такое, когда задание больно сложное брату нашему выпадало. И всем понятно было — и командиру, что приказ давал, и самому казаку, — что вернуться с него почти невозможно.

— Смертники, что ли? — спросил я.

— Угу. По существу — да. Отправлялись они на такое дело, понимая, что оно для них последним будет. Но по-другому порой никак нельзя. Надо, к примеру, забраться в лагерь неприятеля и командующего их от жизни избавить. Ну, сам понимаешь, вернуться обратно шансов почти нет. Или в глубоком тылу врага, скажем, что-то сделать. Да много разных случаев на войне, бывало, — он вновь приложился к чаю.

— Так вот, Гриша, тех людей, что уходили, по сути дела, на смерть, батюшка отпевал еще живых, до выхода на задание. Ну а тех, кто волею Господа нашего да благодаря умению своему вернуться смог, потом и называли отпетыми.

— А какое задание, дедушка, Семен Феофанович выполнял?

— А вот этого, внучек, я не ведаю. Можешь у него спросить — коли решит, сам расскажет. Понимаешь, бывают на войне такие задания, о которых никто знать не должен. И расспрашивать не принято. Хотя с тех пор годов уже немало минуло, авось и поведает. Ежели неймется узнать — так его и поспрошай.

— Добре, дедушка. А Ермак-то почему? Я вот про Ермака Тимофеевича только знаю, а Туров почему Ермак?

Дед улыбнулся.

— А потому, Гриша, что Ермак — это как бы и не имя. Ранее так казаков называли, что смерти искали в бою со своим врагом и только в этом жизнь свою видели. Такое бывало, когда, к примеру, погибала вся семья от набега или еще как, а сам казак новой семьи не заводил. Он бросался в самые страшные сечи, рисковал и искал смерти с шашкой наголо. Вот и Семен Феофанович наш тоже Ермак. Правда, врагов, что повинны были в смерти семьи его, он уже давно извел. И так с тех пор и не завел новой. А теперь уж — старость.

Дед глянул на шашку.

— И шашку вот энту ему передать-то и некому будет, разве что выученику своему.

Я еще раз оглядел клинок, который и правда оказался не только непростым, но и имел далекую связь с моим родом. Захотелось прямо сейчас, ночью, на коня вскочить и рвануть на выселки к Турову.

— Чего глядишь — собрался уже? Спать иди, Гриша, все успеется! — сказал мне дед, поймав мой взгляд, устремленный в темное стекло.

— Дед, а со второй-то шашкой чего?

— Ну дык, Гриня, — с этими словами он вытащил ее из ножен и положил рядом. — Это тоже шашка непростая. Да еще и заточка на ней не так, как у нас на Кавказе делают. У нас ведь всю по длине затачивают, до пущей остроты. Потому как здесь в основном в пешем строю рубиться приходится, — он кашлянул.

— А это — степовая заточка. Так точат, ежели для рубки с коня надо. Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — клином тупым идет, называют такой «под зубило», и только последняя треть, у самого острия, под бритву выведена. В конном бою, Гриша, острием бьют. Середина «клином» нужна, чтобы по воину в доспехах работать, но нынче железо воины не таскают на себе. И такими шашками в основном степовые казаки на Яике да Дону пользуются. Наши так не точат.

— Она тоже ведь кому-то принадлежала? — спросил я.

— Ну а то, как же, конечно! Только вот про ее историю ничего не поведаю. И клейма такого ранее не видывал, Гриша. Вот оно, — он внимательно разглядел небольшое клеймо, — гляди, и это клеймо непростое. Не видывал