Граф поневоле - Павел Барчук

Дорога до Епифани и правда оказалась более-менее нормальной. Тимофей пустил лошадей ровной трусцой, даже тарантас перестал скрипеть, как ненормальный. В итоге через час с небольшим мы добрались до города. Ну как до города… До Епифани. Называть это место городом было бы крайне опрометчиво.

Стоял городишко, так более точно, на холмах, а под холмами протекал всё тот же Дон. Над крышами торчала колокольня, крытая жестью. Ниже расползались улицы, которые можно описать в несколько слов: пыль, плетни, сады, дома, по большей части деревянные. Некоторые даже в два этажа.

По местным меркам — уездный центр с амбициями.

Тимофей сразу направил тарантас к базарной площади, которая соединяла все улицы в одной точке. Здесь находилось разом всё, что имело хоть какой-то вес: торговые ряды, собор, казённые дома, кабак.

Что меня поразило сразу, так это удивительная пустота, царившая на площади.

Во-первых, как пояснил Сенька, день нынче не торговый, а потому народу нет никакого интереса толкаться между закрытых рядов. Торг собирается по воскресеньям, то есть был вчера, а до следующего делать на площади решительно нечего. Во-вторых, время перевалило далеко за обед, а в 1827 году к этому часу вся деловая жизнь давным-давно закончилась.

Выглядела базарная площадь… ну, пожалуй, как и должна выглядеть базарная площадь уездного городка в девятнадцатом веке. Ряды стояли запертые, над ними уныло телепались рогожные навесы. По вытоптанной земле ветерок гнал луковую шелуху и сенную труху. Там и сям валялись перья. Много перьев, будто на площади всем городом драли кур.

Тут же с видом хозяина разгуливал чей-то весьма самоуверенный гусь. На перья он поглядывал свысока, будто его это вообще не касается.

Неподалёку упитанная, матёрая свинья копала пятаком землю у крыльца единственного дома на площади, который выглядел по-настоящему солидно. Два этажа, крыша железная, стены выкрашены в казённый жёлтый цвет.

У полосатой будки на углу замер будочник с алебардой.

— Это что за дом? — спросил я.

Сенька посмотрел на меня, потом глянул на Тимофея. Тот как раз остановил тарантас и вроде как погрузился в изучение собственного внутреннего мира. То бишь наш разговор не слушал.

— Дык присутствие, барин, — ответил слуга тихо. — Присутственные места. Казённый дом. Там судьи сидят. И исправник. И казна, куда подати сдают.

Он глянул на жёлтые стены, затем понизил голос ещё больше:

— Только ничего хорошего, ваше сиятельство, туточки нет. Батюшка ваш, как сюда поедет, так потом два дня сердитый ходют.

Я уставился на здание с чуть большим интересом. Получается, если мне что-то понадобится по юридической части, идти надо именно в присутственное место.

Самое забавное, свинья откровенно игнорировала важность данного заведения и упорно продолжала рыть землю рядом с крыльцом. То ли искала что-то съедобное, то ли демонстрировала неприязнь к чиновникам. Будочник столь неуважительное отношение к казённому дому не замечал. Он вообще стоял с закрытыми глазами и, по-моему, самым бессовестным образом спал.

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, какое из близ стоящих зданий является постоялым двором. Раз Тимофей привёз меня сюда, в центр уездной жизни, значит, гостиница где-то рядом.

Сенька барский взгляд расценил правильно, тут же вытянул руку и ткнул чуть правее от казённого дома:

— Вон он, ваше сиятельство! Вон, за рядами, ворота с навесом… — потом осёкся, вздохнул тяжело и добавил: — Хотя не мне вам сказывать. Вы-то энто место знаете хорошо. Или опять запамятовали? Ежли присутствие не признали, так оно, может, и трактир не помните…

— Помню, Сенька. Всё помню, — ответил я слуге с абсолютно уверенным выражением лица. Затем посмотрел в сторону, куда указывал грязноватый Сенькин палец с обломанным ногтем.

Постоялый двор находился в двух шагах от площади, на углу. Выглядел он поприличнее остальных строений, но гораздо скромнее казённого дома. Низ у него был каменный, побелённый. Верх деревянный. Окон я насчитал семь штук на первом этаже и столько же на втором. То есть номерной фонд немаленький.

Ещё у постоялого двора имелись забор и высокие ворота с калиткой. Сейчас створки были открыты настежь, а потому внутреннюю территорию гостиницы можно было разглядеть прямо с площади.

Там, на этой территории, стояли несколько телег с задранными в небо оглоблями. Вдоль дальней стены тянулась конюшня с сеновалом над ней. Посередине двора виднелась коновязь: врытые столбы с перекладиной. Несколько унылых лошадок меланхолично жевали сено.

Трактир, судя по всему, имел свой, отдельный вход. Я определил это по двери, над которой болталась вывеска с нарисованными на ней самоваром и калачом. Самовар, если честно, напоминал творчество Пикассо — кривой, косой, с острыми углами. То, что это именно самовар, можно было понять только по пририсованным колечкам дыма и кранику. А вот калач у художника вышел на удивление натурально.

Тут же виднелась надпись: «ТРАКТИРЪ КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА»

На расстоянии десятка метров от входа в питейное заведение была ещё одна дверь. Эта уже выглядела более солидно, никакие убогие изображения самоваров её не портили. Вывеска тоже имелась. Она гласила: 'ПОСТОЯЛЫЙ ДВОРЪ

КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА'

Не знаю, зачем на обеих досках владелец написал своё звание и статус. Может, тут так положено, а может, ему просто нравится лишний раз видеть уточнение про гильдию и купца.

Окна первого этажа были открыты, оттуда доносился нестройный хор голосов, который тянул унылую песню о тяжёлой доле. Похоже, народ в заведении имеется. Значит, будет кого послушать, а там, чем чёрт не шутит, может, и с кем поговорить.

Наш тарантас въехал внутрь двора, остановился. Я выбрался из повозки, замер, соображая, куда лучше идти: в трактир или сразу в гостиницу. Решение приняли за меня.

На чурбане неподалёку от коновязи сидел мальчишка лет десяти и чистил сапоги. Он поднял голову. Посмотрел в мою сторону. Уронил сапог.

А потом заорал так, что со стороны казённого дома громким визгом отозвалась свинья.

— Фрол Игнатьич!!! Граф!!! Граф приехали!!!

Дверь, та, что посолиднее, распахнулась, и на крыльцо выкатился мужик. Причём слово «выкатился» тут вовсе не для красивого оборота речи. Он на самом деле весь был какой-то круглый. Голова как шар, пузо такое же, ноги короткие и