Граф поневоле - Павел Барчук

А потом — раз! — и будто попал в другое измерение. На несколько сотен метров образовалась самая настоящая природная аномалия, от которой слегка не по себе.

Трава здесь росла редкими клочьями, жухлая, будто её осенью прихватило морозом. Между этими клочьями проглядывала голая земля — тёмная, почти чёрная, но не той жирной черноты, что на пашне. Эта казалась совсем другой. Больше похожа на огромный след от пожара.

Тут же извивался длинный овраг, по дну которого тёк ручей. Немаленький, надо признать, ручеёк-то.

Я подошёл к краю, присел на корточки, поглядел вниз.

Вода в ручье была рыжая, почти ржавая, и камни по руслу покрывал бурый налёт.

С такого расстояния толком ничего не разглядеть, поэтому полез вниз. Осторожно, боком, мелкими шажочками — склон осыпался под ногами, как бы не улететь кубарем вниз. Не успел пройти и пары метров, как за спиной раздалось громкое, выразительное сопение.

Я оглянулся.

Сенька с самым решительным видом корячился по склону вслед за мной.

— Ты куда лезешь, дубина? — закономерно удивился я.

— Так с вами, Аркадий Петрович, — выдохнул слуга сквозь сжатые зубы.

Парню явно не хотелось спускаться ни в какие овраги, но бросить барина одного в проклятом месте ему не позволяло чувство ответственности. Или страх. А ну как с графёнком что-то случится. Полетит вниз да сломает себе шею. Это тогда и Сеньке, и Тимофею светит каторга в чистом виде. Никто не поверит, что Аркашка сам захотел изучить овраг. Там же ручей течёт, а не вина наливают.

— Стой! — приказал я дурню. — Одному-то тяжело, земля так и сыплется под ногами. А если вдвоём полезем, точно свалимся.

— Ды как же ж, барин… — жалобно запричитал Арсений.

— Стой, сказал! Сам схожу, — категорично приказал я и продолжил спуск вниз.

Добрался до самого дна, отдышался, огляделся.

Ручей подточил противоположную сторону оврага, она стояла почти отвесно — стеной в три человеческих роста. Весенней водой её промыло основательно, кое-где свежие обвалы обнажили землю до самого нутра. Она, эта земля, лежала слоями, как разрезанный пирог. Сверху дёрн, под ним рыжеватая глина, ниже песок — светлый, почти белый, а под песком шла чёрная полоса. Толщиной примерно в локоть. Тянулась через всю стену и уходила дальше, в обе стороны.

Я перешёл ручей, подобрался вплотную. Поковырял чёрную полосу пальцем.

Порода оказалась рыхлая, влажноватая, крошилась легко. Отломил кусок — он развалился в руке на несколько частей, испачкав ладонь чёрным. Похоже на размокшую сажу, если честно.

Поднёс к глазам. На изломе виднелись волокна. Как будто спрессованное дерево, слежавшееся, окаменевшее.

Хм.

Торф, что ли?

Честно говоря, торф видел раза два в жизни, и оба раза в мешках, в садовом магазине. Вроде похоже. Хотя чёрт его разберёт.

Повертел кусок земли в пальцах, потом вытащил из кармана носовой платок, завернул в него рыхлые остатки породы, спрятал в сюртук. Надо найти того, кто разбирается в подобных вещах, показать. Пока не знаю, правда, кого, но что-нибудь придумаю. Всё-таки не средний век на дворе, должны уже быть какие-никакие геологи или инженеры, которые занимаются добычей всяких полезных ископаемых.

Удовлетворив своё любопытство, полез обратно, по тому же склону, с какого спускался. По дороге прихватил несчастного Сеньку. Тот смотрел на меня так, будто я только что на его глазах спускался в разверзшуюся адову пасть.

Тимофей ждал нас на облучке всё с тем же флегматичным видом.

— Место-то худое, барин, — бубнил Сенька, пока мы шли обратно к тарантасу. — Порченое. Тут отродясь ничего не росло. Люди говорят, ино раз по оврагу дымок стелется. Как есть порченое.

— Дымок? — Я завис на мгновение, пытаясь сообразить, в каких случаях такое может быть.

Самовозгорание? Ну ок. Возможно. Местные поджигают? На хрена? Они же не идиоты. Тем более по нынешним временам пожар — это не просто загорелось, приехали, потушили. Это для крестьян страшная беда. Рисковать бы не стали.

— Он самый, барин. Дымок. Она ж потому и зовётся горелой. — Сенька пожал плечами с видом человека, который объяснил всё исчерпывающе. — От дедов ещё пошло.

Горелая…

Я обернулся, ещё раз оглядел мёртвый склон, рыжий ручей, чёрную полосу в стенке оврага.

Что-то с этой землёй не так. Не в мистическом смысле, конечно — в практическом. Здоровенный кусок посреди прекрасного чернозёма вдруг не родит вообще ничего. И водица в ручье странная.

Причина должна быть. У всего есть причина.

Только вот какая именно, я, при всём своём богатом жизненном опыте, сказать не мог. В геологии разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Знаю, что бывает нефть, уголь, руда — и на этом познания заканчиваются. Ещё, пожалуй, уверенно скажу — вряд ли в Тульской губернии имеются месторождения «чёрного золота». Да и не так оно выглядит. Значит, остаются уголь и какая-то руда…

В общем, гадать можно сколько угодно, нужна точная информация.

Мы подошли к тарантасу, я оглянулся на слугу, который топал следом.

— Сенька. А деревня тут поблизости есть?

Он посмотрел на меня как на убогого.

— Дык есть, барин. Наша же. Гарёвка. Вон за тем пригорком, полверсты всего. — Сенька быстро глянул на Тимофея, наклонился ко мне совсем близко, а потом тихонечко спросил: — Аль запамятовали? Опять? Ваше сиятельство, Христом богом прошу, давайте к доктору съездим. Второй день ужо пошёл опосля того трактира, а вы всё ещё…

Сенька осёкся, опасаясь говорить вслух, что барин по-прежнему немного ку-ку.

— Не плети. Всё помню, — отмахнулся я с самым невинным видом. — Задумался просто. Поехали в Гарёвку.

Сенька вздохнул и полез в тарантас, всем своим видом показывая, что барская блажь приобретает угрожающие масштабы.

Гарёвка обнаружилась ровно там, где обещал Сенька — сразу за пригорком.

И вот тут я, честно говоря, слегка удивился.

Мозг, зараза такая, работает по принципу сравнения. Ему всегда нужен эталон. Эталоном у меня было Столпово, которое разглядывал вчера из тарантаса. Село выглядело просто, но добротно и основательно. Гарёвка на его фоне казалась бедной родственницей. Очень сильно бедной.

Населения в деревне было в разы меньше. Вдоль кривой улицы насчитал не больше пары десятков дворов. Срубов почти нет, больше мазанки. Крыши сплошь соломенные, местами провалившиеся и заткнутые чем попало. Плетни покосились, кое-где завалились совсем, и никто их, судя по всему, поднимать не спешил.

Да и живностью как-то скромно.