Граф поневоле - Павел Барчук

В общем, Гарёвка живёт в разы хуже, чем Столпово. Хотя поля здесь тоже имеются.

С ходу отметил ещё одну деталь. Во дворах не наблюдалось ни поленниц, ни штабелей с дровами — так, жалкие охапки хвороста.

Занятно…

Наше появление произвело эффект, которого я не ожидал.

Следом за козой со двора выбежала дородная девка в рубахе и юбке колоколом. Босая.

— Машка! Машка, стервь поганая, ну-к отдай рушник! — голосила девка на ходу.

Коза оглянулась через плечо, поняла, что сейчас её лишат наивкуснейшего лакомства в виде полотенца, и шустро рванула прямо навстречу тарантасу. Девка вроде бы ускорилась вслед за скотиной, но, увидев наш экипаж, резко остановилась. Потом громко ойкнула, крутанулась на месте и побежала обратно ко двору с такой скоростью, что только пятки засверкали.

Остальной народ отреагировал так же. Несколько женщин, крутившихся возле колодца с ребятнёй, похватали детишек за шиворот рубах и натурально кинулись врассыпную. Возле одного из домов появился мужик с топором в руке, но, как только увидел барский тарантас, не хуже той девки с козой развернулся на сто восемьдесят градусов и очень шустро двинул обратно.

— Чего это они? — спросил я вполголоса.

— Дык барина боятся, — пояснил Сенька буднично. — Ежели барин сам приехал, значит, либо оброк накинет, либо рекрутов брать будет. С чего б ещё ему в Гарёвку приезжать?

Я покосился на слугу, но комментировать не стал. Логика, в принципе, для местного населения, наверное, железная.

Мы проехали по улице почти до середины деревеньки, затем тарантас остановился. По моему, естественно, распоряжению.

— Старосту надо, — высказался я вслух, оглядывая пустую улицу. — Есть тут староста?

— Как не быть, — отозвался с облучка Тимофей. — Данила Куприянов. Ужо много лет.

Сенька соскочил с тарантаса и с явным удовольствием заорал на всю улицу:

— Данила! Данилу Куприянова к барину! Живо!

Никто не откликнулся. Деревня продолжала прикидываться вымершей. Даже ни одна занавеска нигде не колыхнулась.

Впрочем, хочешь не хочешь, а выбора у деревенских не было. Прятаться от барина бесконечно нельзя, надо посылать крайнего. Тем более что такой крайний имеется. Сам барин его и зовёт.

От ближайшей избы отделился и направился в нашу сторону мужик. Немолодой, лет пятидесяти. Шёл он не спеша и не суетясь. Приблизился, снял шапку, поклонился. Но без подобострастия. Затем выпрямился, посмотрел прямо на меня.

С характером, сразу видно, хоть и крепостной. Это хорошо. Такой будет говорить правду, даже если она не угодна хозяину.

— Ты что ж, Данила, — начал Сенька, подбоченившись. — Барина нашего, Аркадия Петровича, ждать заставляешь?

— Здравия желаем, барин, — произнёс мужик, игнорируя Сенькино выступление. — Вы уж простите, не признали. Его сиятельство Пётр Николаевич редко бывал, а вас так и не видали никогда.

— И тебе не болеть, Данила Куприянов, — кивнул я мужику.

Хотел было слезть с тарантаса, как и Сенька, но потом передумал. Наверное, барчук должен говорить с места, а не стоять рядом с крепостным, как с равным.

Твою ж мать… По-хорошему, мне нужен учитель, который расскажет все эти тонкости.

— Вот, угодья свои ревизирую. — Я сделал паузу, потом со значением добавил: — Оброк накидывать не стану. И рекруты мне не нужны.

Данила чуть шевельнул бровью. Отметил, что барин знает, о чём деревенские думают. Правда, было непонятно, напряг данный факт его или порадовал.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился он снова.

— Расскажи, как живёте, чем кормитесь.

Вопрос мой старосту явно удивил. Прежде барчук в деревню носа не казал, а теперь приехал, интересуется бытом крепостных. Точно какой-то подвох.

Однако на вопросы мои он ответил. Всё рассказал. Сухо, по делу, без жалоб — и это, кстати, произвело на меня впечатление.

В Гарёвке числилось двадцать два двора, сто тридцать душ с бабами и детьми. Землю пашут, барщину правят, оброк вносят исправно. Всё, как положено.

— А чего у вас с дровами так худо? — спросил я. — Не вижу нигде поленниц или запасов.

Данила посмотрел на меня чуть внимательнее. Видимо, не ожидал, что барин такие детали подметит и что они его заинтересуют.

— Дык лес далече, — сказал он. — Раньше-то свой был, под боком. Нынче тот лес не наш.

Я на мгновение задумался. В принципе, всё логично. Продали лес — целая деревня осталась без древесины. Для мужика дрова не роскошь, это и тепло, и готовая еда, и сама жизнь. Принимая решение о продаже, граф, видимо, вообще не думал, как это скажется на близлежащих деревнях.

— Как выкручиваетесь? — спросил я после короткой паузы.

— Хворост собираем. Солому жжём. — Староста помолчал, потом добавил: — Кто как может, барин.

В моей голове снова заработал «компьютер», анализируя информацию.

Солома — она так-то не для топки. Её ест скотина. Из того, что съела скотина, получается навоз. Навозом кормят землю. Земля родит хлеб. Хлеб идёт людям. Круг замкнулся, всё работает. Могу ошибаться, конечно, в деталях, не агроном всё-таки, но общая схема приблизительно такая. Уверен.

А теперь выдёргиваем из этого круга солому и суём её в печку.

Скотине нечего есть, поголовье сокращается, навоза меньше. Поля не кормлены. Через пару лет самый распрекрасный чернозём начнёт родить вдвое хуже. Гарёвку пока в полной мере это не коснулось, только с дровами беда, но скоро, думаю, последствия продажи леса станут ощутимее.

— А земли вам хватает? — спросил я.

Данила помолчал. Потом ответил осторожно, будто нащупывая, куда барин клонит:

— Земли, ваше сиятельство… — он еле заметно усмехнулся. — Дык по бумаге всё честно. Душ у нас меньше, чем в Столпове, и земли меньше. А вот ежли на душу считать, так ровно столько же выходит.

— По бумаге? — переспросил я с нажимом.

Староста отвёл взгляд.

— На самом деле у вас пустошь половину территории забирает, — ответил за него сам. — Но в счёт она идёт наравне со всей прочей землёй.

Данила продолжал молча пялиться в сторону.

Вот теперь понятно, отчего Гарёвка живёт в разы хуже Столпова.

Деревня платит оброк за землю, которая указана в бумагах. Но в реальности часть этой земли для использования непригодна. Большая часть. А платят крестьяне за официальные цифры.

—