Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Быстро посчитал, почесал затылок и выложил на прилавок серебро.

— На сорок один рубль серебром выходит остаток, — сказал он. — Вот. За все, что мне оставляешь. Тут самое большее — за револьверы, сам понимать должен.

Я сгреб монеты, даже не пересчитывая.

Оружейник сел и откинулся на стуле, выдохнув:

— Ну и умотал ты меня, Григорий… Почитай больше двух часов с тобой вошкались тут, — устало улыбнулся он.

Я глянул в окно — и правда, дело уже к вечеру двигалось.

— Ага, смеркается, — сказал я. — Пойду я, пожалуй. Благодарствую за помощь!

— Ступай, Гриша, — хмыкнул он. — Храни тебя Бог, казак.

— Спаси Христос, Игнатий Петрович.

Мы ударили по рукам, и я, подхватив свои узлы, вышел из лавки, одновременно прикидывая, как бы изловчиться и незаметно убрать хотя бы свинец в свое хранилище без свидетелей.

А остальное — с Божьей помощью допру и так.

Не перестаю наслаждаться природой Кавказа. Вроде всего-то чуть больше полугода, как я в этом теле, а кажется — целая вечность прошла.

Едешь — и все вокруг дышит жизнью, несмотря на январь. Видать, здесь, на юге, природа уже начинает к пробуждению готовиться. Или просто мне, прожившему большую часть прошлой жизни на севере, так кажется.

Снег тут другой, не северный: местами лежит белой простыней, а где-то уже потемнел, и в колеях кое-где хлюпает вода — последствия недавнего потепления.

Я огляделся по сторонам и машинально потер ладонью запястье. Там находилась тайна, с которой я в этот мир попал. А ведь до сих пор даже на шаг к разгадке не приблизился.

Порой кажется, что это метка — такая отметина. Только что она значит — не пойму. То, что эти точки связаны с моим хранилищем, понятно. Но вот сама природа моей «избранности»… Как все это связано с родом Прохоровых?

То, что связь есть — я уже убедился. И пока все на этом…

Каждый раз, как накатывают мысли об этом, чувствую себя беспомощно. Будто я нейрохирург, которому для сложнейшей операции выдали только молоток и зубило. А дальше — выкручивайся, как хочешь.

И с регенерацией этой тоже… странно. Вон в больнице доктор тот и то не раз возле меня с задумчивым видом круги наматывал. Вроде бы и радоваться надо: меньше боли, меньше хромоты, меньше рисков заразу подхватить. А если посчитать, сколько раз за эти полгода эта способность мне жизнь спасла, так и вовсе молиться надо.

А внутри все равно сидит тревога. Любой дар, который человеку дается, всегда сторицей возвращать приходится. А я даже не ведаю, кого за это благодарить, и есть ли вообще этот неведомый кто-то. Остается только жить по правде и совести, в Господа веровать и всю эту мистику принять как данность, с которой приходится уживаться.

— О, и ты тут как тут, — улыбнулся я, глядя на севшего на луку седла Хана. — Ты ведь, дружище, тоже мой дар, выходит.

Сокол поднял голову, казалось, заглядывая прямо в глаза. Я пригладил ему перья на голове.

— Может, хоть ты, мой голубь сизокрылый, какие тайны мне раскрыть сможешь. Вот был бы ты попугаем — мы бы с тобой, эх, как поболтали, — хмыкнул я.

Хан, видать, что-то понял и нахохлился — так он обычно ругался, если происходящее вокруг ему не по нраву было.

Я ехал в Волынскую, и от этого на душе было спокойней. Дом — он и есть дом, я к нему крепко прикипел. И среди станичников за это время появилось много дорогих моему сердцу людей.

Вон тот же Яков… Помню, как он норовил меня от всякой беды уберечь. То, что не выходило это ни черта — так в этом больше шило в моем мягком месте виновато, а не пластун.

Вспомнил, как Яков Михалыч распекал атамана станицы Георгиевской, требуя по бревнам раскатать усадьбу графа Жирновского, и на душе от этих воспоминаний потеплело.

И ведь не только Яков. Трофим и Пронька, Аслан, Сидор, Феофанович и многие другие за эти полгода стали мне как родные. Кажется, в прошлой моей жизни я ни к кому так не привязывался.

Бирюком не был, но таких чувств и эмоций при одном лишь воспоминании о близких… не помню. Не знаю, это наследие Григория Прохорова или еще чего, но жить, заботясь о дорогих тебе людях, которые отвечают взаимностью, мне нравится куда больше, чем одиночеством маяться.

Сегодня было уже 13 января 1861 года. Пять последних дней в Пятигорске пролетели так, что я и не заметил.

Сурен успел справить печку, как я и просил. Лежала теперь в моем сундуке — и по весу, и по габаритам совсем не велика вышла.

Мы с ним даже устроили ей испытание. Разобрали как положено палатку, печурку внутрь воткнули, трубу вывели в отверстие, которое он аккуратно прорезал. Вокруг трубы он нашил плотного войлока, чтобы, коли труба раскалится, не подпалила ткань палатки.

Войлок, по его словам, он пропитал каким-то огнезащитным составом. Это тебе, конечно, не асбест и не хитрые негорючие материалы из будущего, но решение вполне рабочее. В крайнем случае войлок начнет тихо тлеть и пованивать — тогда водой смочить надо. Еще раз убеждаюсь в находчивости местных самоделкиных.

Палатка у нас с Суреном прогрелась буквально за пять минут. Если бы мы дальше подкидывали полешки, там вполне можно было бы устроить баню.

Размер у палатки небольшой, да и полешки не всякие подойдут. Но тут дело нехитрое — заранее заготовить под нее сухие дрова и с собой в поход взять. Ну или, на худой конец, прийти с пилой — а дальше уже развлекаться «калибровкой» по местности.

Этот Кулибин еще и на самой печке место под котелок и чайник выделил. Их нужно по очереди на малюсенькую плитку ставить.

И котелок, и чайник он мне в довесок к печи подарил. Они под нее конструировались, хотя и на обычном костре ими вполне можно было пользоваться.

Разгрузку у шорника для Якова я тоже забрал. А потом подумал — и заказал точно такие же для Аслана и Проньки. По габаритам они не сильно друг от друга отличаются, да и система сделана так, что ее подогнать по фигуре легко.

Оплатил все, и мастер, как закончит, принесет их Степану Михалычу, а тот уж придумает, с какой оказией в Волынскую переправить.

Купил на