Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Стоит дед, обняв рыдающую Аленку. Рядом как-то судорожно что-то объясняет им какая-то женщина. Антонина, жена Трофима Бурсака за грудь держится, лицо белое.

Внутри все похолодело.

— Гриша! — увидев меня, Аленка отпустила всех и бросилась ко мне. Платок на голове сбился, лицо бледное, глаза красные, заплаканные.

Я спрыгнул с коня и машинально хлопнул Звездочку по крупу, направляя ее к конюшне.

— Что случилось, Алена? — спросил я.

Она губами шевельнула, будто слова не сразу нашла.

— Машенька… — выдавила наконец. — Машенька пропала.

На мгновение я растерялся, как после удара по голове. Но собрался быстро.

— Как пропала? — спросил тише. — Где?

— На горке… — Аленка махнула рукой в сторону окраины. — Там, где намедни ледянку залили. Дети катались… под присмотром тетки Марии. Детей много, она… не углядела.

Я уже шел, не слушая до конца.

Аленка догнала, вцепилась в рукав:

— Она только когда считать стала… — торопливо говорила сестра, — поняла, что Маши нет. Считали-считали, искали… так и не досчитались.

— Сколько времени прошло? — спросил я, разворачиваясь к людям у калитки.

— Да уж часа три, как кличем, — сказала мне Антонина. — Кой-кто из станичников искать отправился, да еще сейчас казаки собираются.

— Да уж к вечеру дело, — отозвался кто-то из соседей.

Дед подошел ко мне. Лицо каменное, но по глазам видно — внутри у него все бурлит.

Не ругал, не махал руками. Только стоял, как столб, сжав челюсти.

— Гришка, — сказал он глухо. — Найди.

И в этом «найди» было все. И приказ, и просьба, и страх.

Он не меньше моего к этой дурехе прикипел. Хоть как-то да теплом Машкиным удалось если не вылечить, то хотя бы подлатать раны после потери Вареньки и Оли.

— Найду, деда, — ответил я.

Аленка всхлипнула и отвернулась, похоже, выревела уже все, что могла.

— Что случилось-то? — спросил я уже на ходу, забегая в дом. — Как она одна ушла?

— Да дуреха… — выдохнула Аленка, догоняя. — Поспорила с подружками, что не боится до леса дойти.

Лес от горки видать? Вон он, черные деревья стоят… а идти до него далече, версты три будет. А ей-то… четыре года, Гриша! — она прижала ладонь ко рту.

Я стиснул зубы и продолжил снаряжаться.

Неизвестно, сколько в лесу пробуду.

Натянул валенки, что в Пятигорске себе прикупил. Вместо черкески накинул овчинный тулупчик, но и ее с собой взял — мало ли. Лыжи, палатка…

Аленка тем временем собрала в узелок еды и протянула мне.

— Кто уже искал? — спросил я, выходя из дома, готовый к пути.

— Станичники ходили, кликали, — отозвался сосед. — По дороге, по полю. Без толку. Ветер был, следы, верно, все замело.

В этот момент в воротах показался Аслан.

Шел быстро, но видно — вымотался. Шапка в снегу, усы белые от инея, руки красные. Глаза злые и усталые.

— Не нашел, — сказал он сразу, еще не подойдя. — Перелесок почитай весь на брюхе исползал, по кустам лазил, кричал. Ничего.

Я кивнул. В голове все уже выстроилось: ждать нельзя.

— Аслан, — сказал я коротко, — баню топи. Прямо сейчас. Сам отогрейся и меня жди с Машкой.

— Ежели до утра не будет — сызнова в лес пойдешь искать. Сейчас ты вымотанный, толку мало.

Он только кивнул, тяжело дыша.

— Аленка, Машины вещи теплые приготовила, как я просил?

— Вот, Гриша, держи, — протянула она узел. — Найди дочку, Христом Богом прошу.

— Ждите, — коротко ответил я и направился к выходу из станицы.

Вдогонку услышал голоса — перебивая друг друга, но смысл уловил: скоро пара десятков казаков отправится прочесывать окрест. Им уже факелы готовят — на случай, если затемно искать придется.

А сам я мысленно себя обругал, что до сих пор не озаботился нормальным факелом. Им и осветить можно, и от волков отбиться, а придется только лампой керосиновой махать.

Я вышел из станицы быстро и порадовался, что недавно обзавелся лыжами. Сейчас без них — никуда.

Поначалу еще слышал за спиной голоса, крики, а через полверсты все это осталось позади. Спереди — холмистое поле, дорога и черная полоска перелеска, который Аслан уже, по его словам, исходил вдоль и поперек.

Я прошел еще с версту и остановился на небольшом пригорке, чтоб оглядеться. Видно было, что здесь уже кто-то ходил: снег примят сапогами то там, то здесь.

На груди, к разгрузке, я пристегнул кокон для Хана — а куда его еще девать? Он внутри тихо шевелился, тоже, видно, беду чуял.

Я расстегнул клапан:

— Давай, дружище… Ищи Машу, пока не стемнело окончательно, — сказал негромко. — Надо хоть зацепку какую получить. На любой след — гляди внимательно.

Хан щелкнул клювом, будто ответил «понял, командир», и взлетел.

Крылья разрезали воздух, и он пошел кругами над полем — все ниже, ниже, выискивая след ребенка.

Я же продолжил движение и вскоре лыжи донесли меня до перелеска.

Старался держаться так, чтобы видеть и поле, и редкие кусты по краю овражка. Машка ведь могла свернуть куда угодно: за куст, за кочку, в сторону от дороги.

— Ма-ша! Машенька! — звал я ее с равными промежутками.

Голос уходил в даль и глох, иногда возвращался эхом.

Снова тишина.

Где-то далеко каркнула ворона.

Смеркалось быстро. Солнце уже село, небо посерело, и снег будто тоже потемнел. От этого тревога только крепчала.

Я прошел еще немного и вдруг заметил частые следы.

Присел, разгреб ладонью снег. Да, детские.

Шли как попало: то прямо, то в сторону, то кружком. В одном месте она, кажется, поскользнулась — видно отпечаток коленки.

Дальше след уходил к кустам, в сторону от дороги.

— Вот ты дуреха… — выдохнул я и поднялся.

Сердце колотилось. Есть след — значит, иду уже не вслепую.

Почему станичники да Аслан его не заметили? Да легко: свежий снег, ветер, да еще искали они, скорее всего, больше по дороге да по краю леса.

Я шел осторожно, стараясь след не затоптать. Он вывел к перелеску, туда, где снег лежал буграми, а под ним могли быть ямы.

Хан сверху сделал круг и резко пошел вниз, почти касаясь крылом верхушек кустов. Потом сел на сухую ветку и вытянул шею, глядя в сторону, будто