Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Восемьдесят рублей серебром, — сказал он. — Бери. По правде, и по укладу нашему — твое.

Я кивнул, убрал кошель в карман. Наконец-то мне что-то «причиталось» вот так, официально.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич.

— И еще просьба есть, Григорий. Скоро ты в Волынскую двинешь, я знаю. С оказией письмо отвези атаману Строеву.

Он протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Сделаю, Степан Игнатьевич.

Клюев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ну, ступай, казачонок. И смотри мне… — шутливо потряс он пальцем.

— Понял, — усмехнулся я. — Буду в оба глядеть.

Он хмыкнул, и на этом мы распрощались.

Погода на улице не изменилась — все так же слякотно. Я вышел из правления, повернув в сторону постоялого двора.

После обеда надо заглянуть в оружейную: много чего там прикупить следует, да и кое-какие трофеи Игнатию Петровичу продать можно.

Но по дороге взгляд зацепился за вывеску: «Цирюльня». Я сразу вспомнил, как Аленка месяц назад мне патлы срезала — старательно, но видок вышел, мягко говоря, на любителя. А с тех пор я уже знатно оброс. Вот и решил наведаться к мастеру.

В крохотной цирюльне пахло мылом, влажными тряпками и чем-то резким, спиртовым. На стене висело мутноватое зеркало, под ним — полка с расческами, ножницами и бритвами.

На гвоздях — сероватые застиранные полотенца. В углу — таз и кувшин с водой, рядом ремень для правки бритвы, натянутый на крюках.

А еще на верхней полке стояла здоровая стеклянная банка. Внутри — темные пиявки. Я, когда разглядел, невольно плечами передернул.

Возле кресла возился мастер — худой, жилистый, с аккуратными усиками. Рукава закатаны, фартук чистый, даже, похоже, накрахмаленный.

— Здрав будь, мастер, — сказал я.

— Поздорову, юноша. Коли стричься — проходи, садись. Как хочешь?

— Коротко, — ответил я.

— Коротко — это как? Под горшок? — хмыкнул он.

— Не. Над ушами и сзади — покороче, чтоб не мешало. А сверху тоже подстричь, но побольше оставить и чуб, конечно же. Я покажу, как начнете.

Цирюльник удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Накинул мне на плечи полотнище, затянул на шее.

Я объяснил, как мог, простыми словами, что именно мне нужно. Он быстро понял и разошелся: расческа, ножницы, снова расческа. Волосы летели в стороны.

Иногда он отходил к зеркалу, щурился, оглядывал меня и снова принимался за дело.

— Чудной ты, казачонок, — пробормотал он.

— Ну и добре, — сказал я.

Когда закончил, провел ладонью по вискам, пригладил выбившийся волосок, потом взял опасную бритву, пару раз чиркнул по ремню и аккуратно подчистил кантик на шее и виски. Быстро и ловко — мастер сразу виден.

— Готово, — сказал он и отступил.

Я посмотрелся в зеркало. Лицо будто преобразилось, даже взрослее стало.

— Ладно вышло, — признал он. — Мне нравится.

Он взял стеклянный пузырек, брызнул мне на шею чем-то резким и пахучим.

— Сколько с меня?

— Двадцать копеек, — сказал он без стеснения.

* * *

— Добрый день, Игнатий Петрович!

— И тебе не хворать, Григорий! А я уж и не чаял тебя увидеть!

— Как же так, — усмехнулся я. — И записка от вас была, и договаривались, что меня дождетесь, разве не так?

Я вопросительно глянул на оружейника.

— Да все так, все так, Гриша, — развел руками Игнатий Петрович. — Вот только жду-поджидаю, когда ты наведешься, а тебя все нет и нет. Уж было хотел снова в Волынскую весточку отправить, а тут ты сам.

Он покачал головой и, уже понизив голос, добавил:

— Я просто с дуру проговорился знакомцу одному, что на заказ «Шарпс» привез одному особо страждущему.

— Так он, не будь дураком, в трактире возьми и разболтай по пьяни. А там офицеров было битком. Вот они меня и одолевают последние две седмицы.

Сначала «посмотреть только», потом — «продать клянчат», даже цену двойную предлагали.

— Но я как же так могу, коли для тебя заказывал? — развел он руками.

— Хотел было еще заказать, да только проблемы какие-то с поставкой. Может, и сладится, когда, да пока — один экземпляр.

Я аж подивился. Таким уж дельцом Игнатий Петрович раньше казался. Особенно когда в мой прошлый приезд в руках мою револьверную винтовку Кольт М1855 держал: глаза у него прямо загребущие были.

Скажи мне тогда, что кто-то цену двойную предложит, я бы сразу заключил о нем — не устоит. А он, гляди-ка, слово дал и держит.

От таких мыслей мне даже неловко стало. Будто я его зря его в такие торгаши записал, что ради прибыли все продадут и все купят…

— Оно, конечно, приятно слышать, что офицеры цену двойную сулят, — сказал я, улыбаясь. — Только мы же договорились.

— Вот поэтому и держу, — буркнул он. — Скорее бы уж сбагрить тебе ее, а то ведь и тройную могут предложить. А я же торговлей занимаюсь, Гриша, не смогу устоять, — ухмыльнулся. — Так что забирай свою винтовку, Христа ради прошу.

Долго я думал, еще до похода в лавку, нужно ли ее выкупать. Оружие редкое. И то, что мне так свезло — три таких винтовки к рукам прибрать — большая удача.

А ведь сломается одна — что потом? В бою все может статься.

Да и Аслана снаряжать надо: одну, пожалуй, ему выдам, две себе оставлю. Мне, по уму, и одной хватило бы, но раз уж есть — чего стесняться. Аслану, тоже должны в Войске выдать уставную, но что там будет, неизвестно.

— Добре, Игнатий Петрович, — сказал я. — Несите ее уже сюда. Не собираюсь отказываться.

— Ну вот и любо, — буркнул он и полез под прилавок.

Снизу появился чехол — такой же, как у меня уже в двойном экземпляре имеется. Похоже, эта винтовка из той же партии в Россию попала, что и предыдущие. В целом неудивительно: какой-то делец завез сколько смог, а дальше они разошлись по городам и весям нашей необъятной.

— По деньгам… помнишь, на чем договор держали?

— Помню, — кивнул я и достал кошель, что недавно от Клюева получил.

Серебро оказалось на прилавке. Игнатий Петрович пересчитал быстро и кивнул.

— Вот и отлично. Не пожалеешь, Григорий, — улыбнулся он.

— Благодарствую. А теперь, Игнатий Петрович… — я оглядел лавку. — Мне еще огненного припаса