Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Вот и решил это упущение исправить. Благо пост минул, теперь можно и шашлычком, и пловом родных побаловать.

Все тяжелое, да и огненный припас, я уместил в своем сундуке-хранилище, который вез с собой набитый добром: трофеи с выселок Студеного, покупки с базара Пятигорска для дома.

Подумалось, как же здорово — вот так порой в тишине прокатиться. Особенно когда в жизни беспокойства и так хватает.

А мне его приваливает — мама не горюй. Если бы это было заразным, я бы подумал, что подхватил болезнь, и она уже в хроническую стадию перешла.

Поэтому-то я и наслаждался открывающимися видами Северного Кавказа. Пока такую возможность имел.

В голове в последнее время часто всплывала Северная Двина. Высокий обрывистый берег, где слои породы перемежаются, как страницы книги. Тишина. Северная тайга за рекой.

Я бы сейчас не отказался с удочкой там посидеть, ну или донки закинуть. А потом наваристой ушицы из окуньков да густерки похлебать.

Вот же собирался на горном ручье порыбачить — и все недосуг. Правда когда деду, про то сказал, то он лишь расхохотался. Станичники рыбалку с удочкой детской забавой считали. А ловили сетями, ну или вершами в крайнем случае. И улов выходил знатный. Вот и я хочу это дело освоить, хотя опыт из прошлой жизни имеется на сей счет не малый.

И все равно… я прикипел к Кавказу.

К этим горам, к этому воздуху, которым порой надышаться не можешь. К людям тоже прикипел.

Они здесь простые: где-то жестокие, где-то добрые. Но все в них какое-то настоящее, «правильное», что ли.

Наверное, если сунуться поближе к политике, там цвета будут другими. Так всегда. Именно поэтому и хочется держаться от любых змеиных клубков подальше. А там — как Бог даст, да кривая выведет.

Покачиваясь в седле, думал я о всяком, и мысли время от времени возвращались к Софье.

И ведь не скажешь, что мы с ней успели толком познакомиться. Пара слов, пара взглядов — а внутри будто что-то екает. Может, и правда юношеская влюбленность?

Разобраться, кто там у них лавку отжал, я не успел. Михалыч рассказал про Тетерева и Лианозова, а дальше что?

Подступаться как — не знал. Не в правление же переться: «здрасьте, помогите вдове». На смех подымут, тем более если по бумагам Лианозов все по уму провернул.

Да и, чего греха таить, не хотелось Софью в грязь лишний раз втягивать. Слухи разлетаются быстро.

Но помочь хотелось очень. И я понимал: деньги от меня они не возьмут. Не тот случай. Вдова гордая, Софья тоже, я это с первой встречи заметил.

Вспомнил, как родилась мысль — и как я ее довел до реализации.

На базаре Пятигорска я нашел приезжего купца. Не из местных. По говору слышно — с дальних краев.

Стоял он у возка, распаковывал тюки, суетился, озирался — в городе, похоже, впервые. Я подождал, пока он освободится, и подошел.

— Доброго здравия!

Он обернулся, взгляд внимательный, но не злой.

— Поздорову, юноша. Чего надобно?

Я коротко объяснил, без излишних подробностей. Что есть в городе купеческая семья, попавшая в беду. Рассказал, что знал о Василии Александровиче, и предложил одну затею добрую.

Купец слушал, не перебивая, потом спросил:

— Сколько ты передать хочешь Тетеревым?

— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Не бог весть что, но им сейчас поможет.

Он почесал щеку, подумал.

— Ладно, — сказал наконец. — Сделаю. За услугу эту платы мне не надо. Я и сам в нужде не раз бывал — понимаю все.

— Благодарствую, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Адрес покажу.

Он пошел один, без меня.

Я лишь издали видел, как он у их калитки остановился, постучал. Как вышла вдова в платке, удивленная.

Как купец снял шапку, поклонился, говорил ей что-то спокойно, размеренно. Потом достал кошель и вложил ей в ладонь монеты.

Вдова сначала отшатнулась — видно, не поверила. Потом что-то сказала и перекрестилась. Видать, что она его на чай зазвать пыталась, да он отговорился, поправил шапку и ушел по своим делам.

Тридцать рублей — не тысяча, конечно. Но если у них сейчас доход только от того, что матушка настирать да подштопать успевает, да еще редкие подработки, то деньги эти, месяца на два-три им точно передышку дадут.

А иногда человеку именно такая передышка и нужна, чтобы не сломаться. Вот это, по-моему, и называется «помочь в трудный момент».

И все же Лианозов из головы не шел. Уж больно гладко все провернул он после гибели своего товарища по торговле. Дело там нечисто, это я уже понял.

«Ладно, — подумал я, — глядишь, разберусь сперва со своими делами, а потом и до этого хитрожопого купца руки дойдут».

Про «малину» с зелеными воротами тоже вспомнил — и сам собой улыбнулся. Я ведь тогда еще, в трактире, думал туда наведаться. А потом оказалось, что наведываться уже некуда.

Горячеводские казаки после допросов многое узнали, окружили тот дом, погнали всю шваль до станицы, к остальным в холодную.

А сам гадюшник вычистили так, что, думаю, после набега Горячеводских там и последняя мышь повесилась.

Звездочка фыркнула, и я вернулся к дороге.

Не знаю отчего, но на душе было какое-то спокойствие и умиротворение.

Дорога к станице была хорошо знакома. И, что удивительно, на этот раз — без приключений. Путников раз-два и обчелся.

Я не спешил, Звездочку гонять нужды не было. Поэтому и заночевал в палатке, оценив все ее прелести.

Место выбрал неприметное, укрытое перелеском, поэтому особо не переживал. Да и сон мой стерег Хан.

Он хоть и внутри сидел, но чутко слышал, что вокруг творится, и пару раз меня будил. Вот только способ побудки мне решительно не понравился.

Раньше этот пернатый товарищ обходительнее себя вел. А тут ночью я проснулся от того, что кто-то клюнул меня в задницу.

Первая и вторая тревоги, поднятые соколом, оказались ложными, но память на пятой точке он мне оставил.

Я расплылся в улыбке, когда увидел знакомые крыши. Похоже, печи топятся во всех домах — дымки потянулись в небо.

Первым, еще на подъезде, встретил лай нескольких брехливых собак. Звездочка фыркнула и явно оживилась.

— Все, девка, закончилось пока наше путешествие. Слава Богу, до дому добрались, — сказал я, похлопав ее по шее.

Только я подъехал