Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Я, Степан Игнатьевич.

Клюев постучал пальцами по столу. Не громко, но так, что мне захотелось вскочить и встать по стойке «смирно».

— Ты понимаешь, что бывает за невыполнение приказа старшего по званию? — спросил он и прищурился. — Я тебе велел: сперва ко мне. А ты что удумал?

Я юлить не стал — смысла не было.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Только я пока не строевой казак. Но за этим не прячусь и вину свою признаю. Да только… не в этом дело.

— А в чем? — Клюев поднял бровь. — В том, что ты шибко умный да крученый, сам все можешь?

Я чуть улыбнулся, чтобы не прозвучать дерзко, но и не выглядеть жалко.

— В том, что по-другому тогда нельзя было, Степан Игнатьевич. Времени не было.

Он фыркнул, но слушал.

— Я у варнаков выяснил, что Студеный на выселках, — продолжил я. — И что у него в городе люди есть прикормленные. По бумагам там человек живет, который помер давно, и выселки те уже черти знает сколько времени будто бы власти городские не замечали.

Я и прикинул: коли бы к вам пришел, да вы казаков в ружье подняли, да еще до утра выхода ждали — какой-нибудь соглядатай мог туда раньше нас добежать. И все… карачун тогда штабс-капитану.

Клюев молчал. Только усы чуть дрогнули.

— Потому ночью и рванул, — добавил я. — Тихо пост на выезде миновал, не светился. Думал — успею до того, как в городе пропажу своих деловые прочухают.

Степан Игнатьевич смотрел долго, будто прикидывал: вру или нет. Потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Голова у тебя, Гриша, кажись, варит. Но и дури тоже — хоть отбавляй, — сказал он наконец. — Тебя ж там просто могли как кутенка придавить, и все. Мы б даже не знали тогда, где башку твою дурную искать.

Он покачал головой:

— Ты хоть бы догадался записку какую мне передать. Я тогда поутру прислал бы казаков, эх ты… — махнул рукой.

Я развел руками.

— Я и сам не рад был лезть в это логово. Только там Андрей Павлович… — я не договорил, но и так понятно.

Клюев постучал пальцем по бумаге, словно точку поставил.

— Добре, — сказал он и махнул рукой. — Чего с тебя возьмешь… казачонок. Ты и прошлым летом чудил… хоть и живой покуда с такими выкрутасами — и на том спасибо.

Я хмыкнул:

— Авось еще повоюем, атаман.

— Авось, — буркнул он. — Только ты, Гриша, заруби себе на носу: в следующий раз хоть весточку дай. Хоть обмолвись, чего задумал.

— А то я ж цельный день по Пятигорску и округе казаков гонял, снег прочесывали, тебя ища, — добавил он.

— Извинения просим, — опустил я голову.

Только сейчас по-настоящему подумал, что во всей этой операции и правда есть мое упущение.

Будь там хотя бы пара, а лучше пятерка казаков, встретили бы мы братию Волка совсем на других условиях. И, глядишь, сидел бы сейчас этот паскудник у нас под замком и песни пел.

Ну что сделано, то сделано. Главное — учиться на своих ошибках, а лучше еще и чужие в специальную тетрадку по головотяпству записывать. В жизни пригодится.

Клюев помолчал еще секунду, будто переваривал, что разнос уже устроил, а не в коня корм. Потом вздохнул и потянул к себе кружку с остывшим чаем.

— Добре. Теперь по делу, — сказал он. — Штабс-капитан Афанасьев поутру срочно умотал в Ставрополь. Вчера тебя искал, да не нашел. Велел передать, что дальше все по плану.

И так заинтересованно правую бровь так поднял, будто ждал, что я ему сейчас этот «план» в подробностях расскажу.

А мне захотелось рукой по лбу хлопнуть:

«Какой, к черту, план? Нет никакого согласованного плана. Мы уже полгода работаем по плану, который известен одному лишь Андрею Палычу. А я в нем — что-то вроде затычка для любой дыры. И остается только догадываться, что дальше у нас по плану с этим развеселым секретчиком».

Мысли мелькнули, и, видать, Клюев что-то по моему лицу прочитал. Но откровений, понятно, не последовало, и бровь свою он опустил.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич. Поутру, говорите? — переспросил я. — Он хоть с охраной?

Клюев кивнул.

— А то, как же. Мне уж прошлого раза хватило. Сейчас я пятерых казаков ему выделил. Да и в возке он поехал — слаб покуда, не восстановился полностью. Не мальчишка ведь, — буркнул атаман и глянул на меня. — Это ты у нас непойми-кто: с простреленной ногой через пару дней уже скачешь, да еще и варнакам в трактирах тумаков раздаешь, — хохотнул он.

Я улыбнулся, но промолчал, просто поддержав его иронию.

— По полиции… — Клюев вздохнул. — Взяли городового Едрихина Дмитрия, околоточного надзирателя Кондратьева — того самого, который Лапидуса на тот свет отправил. А вот помощник новый полицмейстера, Карпов Павел Семенович, убег. Хотя Афанасьев думает, что его убрали — и делу конец.

— Продолжаем допросы. Со всей этой шоблой Студеного тоже покамест возимся, — добавил он.

— И как выходит? — спросил я.

— А как же, — хмыкнул он. — Там из варнаков тех, почитай каждый уже на четвертак каторги себе наговорил. Да пока не отправляем их в каторжане — еще могут понадобиться тут, под боком.

— Полицмейстер-то доволен помощью? — спросил я.

— Да какой там! — махнул атаман рукой. — Он теперича волком на меня смотрит. Будто я у него в доме все столовое серебро спер.

— А сам-то что? Сам же все на нас скинул: мол, ваша станица, вам и за территорию окрест отвечать. Ну, вот мы и ответили. Так и лавры теперь нам со станичниками. А ему это, видать, как ножом по причинному месту.

Он прищурился:

— Они думали, это дело никогда не распутается, да и штабс-капитана уже в мыслях похоронили. А тут — вон как завертелось.

Клюев потянулся к ящику стола, что-то там звякнуло.

— Еще вот, — сказал он и достал пузатый кошель. — По схрону… посчитали. Тебе причитается часть трофеев.

Он прищурился одним глазом — так, будто между делом спрашивал: не прикарманил ли я чего раньше. Только вслух этого, понятно, не сказал.

Я даже бровью не повел. И Клюев