Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

«Если допустить, что в пролетке рядом с полицмейстером сидела женщина, – думал Кочкин, – то кто? И зачем Свищ вместе с какой-то женщиной приехал к электромеханику?» Все это быстро пронеслось у Меркурия в голове, но он решил не забивать себя мозг лишним, расскажет все начальнику, пусть тот думает.

– А кроме этого раза полицмейстер когда-нибудь навещал вашего жильца? – Меркурий решил зайти с другой стороны. Ему было как-то даже удивительно, что Свищ водил дружбу с каким-то электромехаником, может быть, это был случайный или вынужденный визит. Может быть, что-то случилось на карусели? Кочкин был уверен: хозяйка скажет, что никогда раньше полицмейстер к Суматохину не приезжал.

– Приезжал, да, – кивнула Мария Елисеевна, – и не один раз. У них с полицмейстером, как я поняла, были приятельские отношения. Между ними все было запросто, обращались друг к другу на «ты», подшучивали…

– А вы откуда это знаете?

– Так я им чай подавала, прислуживала…

– Они тут чаи распивали? – удивился Кочкин.

– Да!

– А что-нибудь покрепче?

– Нет, такого не было. Ни водки, ни вина, только чай, ну и к чаю там… – Она задумалась, припоминая. – Баранки, крендельки, халва опять же…

– Если вы им прислуживали, значит, слышали их разговоры?

– Слышала, они особо и не скрытничали…

– Спорили?

– Нет, между ними всегда согласие было.

– И о чем же они разговаривали? – осторожно спросил Кочкин, чтобы ненароком не заставить хозяйку задуматься, почему полицейский интересуется такими подробностями.

– Да о чем? Об карусели этой, будь она неладна! – Мария Елисеевна потерла левый глаз согнутым указательным пальцем, а потом, заметив, как непонимающе на нее смотрит гость, пояснила: – Полицмейстер спрашивал, как там все устроено, из чего лошадки карусельные изготовлены, не сломаются ли, что будет двигать саму карусель. Пал Андреевич все ему в подробностях объяснял, мол, так и так, что все будет в лучшем виде, что они не одну карусель построили и никаких жалоб, все довольны. Порой, мол, даже письма присылают с благодарностями вот этим братьям, как их там…

– Человековы, – подсказал Меркурий.

– Человековым. И ему тоже присылали. «И ты, – говорил, – Зотик Ефимович, тоже будешь нас благодарить…»

– И никогда они, значит, не спорили, не пререкались? Все у них было чинно, благородно? – Спрашивая это, Кочкин водил правой рукой из стороны в сторону, точно сам собой дирижировал.

– Нет! – решительно ответила хозяйка, но, чуть подумав, с прищуром добавила: – Но, может быть, у них и было чего, я этого не слыхала. Может быть, пока я в комнате – чай там подаю и прочее, – они вежливые, а как только ушла, начинают друг по другу бранными словами колесить.

– Может, – согласился Кочкин, но тут же добавил: – Однако ругаются обычно громко, поэтому вы должны были слышать.

– А я ничего такого не слыхала, стало быть, они и не ругались!

Тем временем в жандармском управлении расследование летело на всех парах, как литерный поезд, без остановок и даже без замедления хода на крупных станциях. Полковник Трауэршван, не обращая внимания на мелкие, как ему казалось, нестыковки, торил свою расследовательскую дорогу. Он был уверен, что начинать надо не с мелких сошек, за которыми гоняться – только ноги сбивать, а взять и сразу же без лишних слов рубить террористическому змею голову. А головой, Александр Генрихович был в этом уверен, являлись братья Человековы, они, именно они и есть мозг всего злодейского.

Из всех процессуальных действий, находящихся в распоряжении жандармского управления, Александру Генриховичу пуще всего нравились аресты. Ему почему-то казалось, что аресты похожи на боевые действия. Он никогда не принимал участия в войнах, но был уверен, что сходство есть, да что там сходство, арест и есть боевые действия. Те же чувства, тот же восторг кровавого боя. Именно аресты добавляли жизни Трауэршвана остринку, которой не было в кабинетной работе. Даже после того как необходимость самому присутствовать на арестах отпала, жандармский полковник все равно принимал в них самое деятельное участие. И поскольку аресты случались нечасто, он ждал их, как праздника, как истинный верующий ждет окончания Великого поста.

– Лучшее время для ареста – это раннее утро, – учил молодого Трауэршвана его первый жандармский начальник Горохов. Он был поэтом, хоть и не подозревал в себе этого. – Заря только-только занимается, тишина, покой, нега, все безмятежно спят, уткнувшись в горячие подушки. В это время люди беззащитны, ну вот как новорожденные. Потому-то и смерть чаще всего приходит к человеку на рассвете.

Александр Генрихович был полностью согласен с Гороховым, но в процессе своей службы внес в аресты некоторые коррективы и усовершенствования. Он считал, что стук в дверь, вопросы, кто пришел да зачем, просьбы – подождите, я не одет или не одета, – это все лишнее. За то время, пока идут эти переговоры через запертую дверь, подозреваемый может многое сделать: с кем-то из домашних переброситься несколькими словами, попросить их кого-то предупредить, что-то спрятать, а то и того хуже – что-то сжечь, например прокламацию. И зачем же ему давать в руки такие возможности? Поэтому первым правилом у жандармского полковника было: никаких стуков, дверь следовало без разговоров выносить с грохотом и треском, пусть будет настоящее ошеломление, останется у злодея время только на страх да на стыд. Ведь второе правило велело жандармам не позволять арестуемому одеваться, пусть будет в одном исподнем, пусть испытывает срам за свой вид и думает только об этом. И непрестанно нужно кому-то из жандармов, нижнему чину, громко говорить: «Как у вас здесь грязно, как не убрано, какой запах несвежий, вы что же это – ночные горшки с прошлой недели не выносили?»

У Александра Генриховича было еще и третье правило. Жандармы иногда должны были велеть злодею надеть не свою привычную одежду, а ими принесенную: опорки и тюремный вонючий халат. Да еще все это было обязательно влажным, ведь ничто так не угнетает человека, как мокрая одежда и обувь.

Арестовывать братьев Человековых жандармы под предводительством полковника Трауэршвана и его штаб-офицера Зинковского отправились на рассвете, выполняя все требования негласной инструкции. Братья квартировали в одном из номеров гостиницы «Хомяк Иванович». Жандармы захватили с собой две пары опорок и два халата, от которых разило такой тугой, валящей с ног вонью, что жандарм, которому дали это важнейшее поручение, нес их на вытянутых руках, и лицо его ежесекундно кривило омерзение. Александр Генрихович уже предвкушал тот самый момент, когда дверь падет и они всей гурьбой ворвутся в