Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Писал Лагутин как мог и меньше всего рассчитывал сделать написанное книгой, хотя иногда и мечтал об этом: молодежи полезно больше знать о прошлой войне. Его записи были раздумьями, искренним рассказом о товарищах, с которыми он начинал армейскую службу, шел по дорогам войны. Но в воспоминаниях о прошлом жила и тревога за будущее: он подошел к самому трудному — к последним дням мира, к первым дням войны. Рассказать об этом хотелось так, чтобы предостеречь тех, кто служит сегодня, предостеречь от зазнайства и излишней самоуверенности — самых страшных врагов настоящего солдата.

Он достал из правого ящика стола две папки: одну — с рукописью (в ней уже было больше двухсот страниц), другую — с материалами: газетные вырезки, случайно сохранившиеся полевые карты, письма однополчан, пожелтевшие фотографии, фронтовые боевые листки. Перебирая бумаги, наткнулся на старую газетную вырезку — мутноватая фотография и небольшой, в одну колонку, текст к ней. Это вернуло его почти на двадцать пять лет назад — к поздней осени сорокового. Обычные учения, дожди, скошенные, унылые поля, непролазная грязь проселочных дорог. К ним, в дивизион противотанковых орудий, приехал бойкий и разговорчивый политрук из окружной газеты. Вместе с фотографом. Политрук долго разговаривал тогда с уставшим, хмурым Лагутиным, а фотограф — терзал артиллеристов. Заставил поменять огневую, требовал развернуть пушки то так, то этак. Он, Лагутин, все это стерпел — уж очень хотелось ему, чтобы в газете показали его работяг-солдат, они были достойны этого. Сфотографировали в тот день и его самого — капитана, командира дивизиона.

Вот у прицела орудия на одном колене солдат. Это Саша Волынец. Осенью сорок первого он должен был увольняться. А в июле погиб, отстреливаясь от эсэсовцев у своей разбитой пушки. Дивизион тогда смяли сразу. Шестнадцать танков и бронетранспортеры с пехотой зашли с открытого фланга и уничтожили все. Сам он, Лагутин, остался в живых только потому, что был в это время на НП, далеко от огневых позиций. Он видел, как горели подбитые артиллеристами вражеские танки, он знал, что у дивизиона максимум по три выстрела на орудие, что ему не суждено продержаться долго, видел, как, не сходя с места, отстреливаясь из карабинов и отбиваясь гранатами, гибли под гусеницами его люди — и ничего не мог сделать… Потом пристал к каким-то кавалеристам и только через трое суток вышел вместе с ними из окружения…

Как рассказать о той смутной тревоге, смутной и гнетущей, которая жила и день ото дня росла в его сердце и в апреле, и в мае, и в начале июня сорок первого года? Как передать, что он думал, когда видел, как через границу, мимо их маленького зеленого гарнизонного городка, шли в Германию эшелоны с углем и хлебом, как за неделю до войны уехал на курорт командир полка, а их стрелковую дивизию разбросали по разным лагерям…

Как-то вечером, дня за три до войны, у него был невеселый разговор с замполитом полка батальонным комиссаром Терентьевым. Лагутин прямо спросил: неужели тот верит Гитлеру? Терентьев пожал плечами и промолчал.

— Я не верю! — сказал Лагутин. — На границе провокации, немецкие самолеты нарушают наше воздушное пространство… А в сообщении ТАСС…

Терентьев поднял голову:

— Сообщение ТАСС — это дипломатия, капитан. Мы же с тобой не все знаем. И ты думаешь, у меня сердце не болит? Болит! Не меньше, чем у тебя. Красноармейцы каждый день вопросы задают… И твоя тревога и их тревога — законна. Это все понятно. Я тоже по ночам не сплю, думаю. Время нам нужно, капитан, время! Даже один мирный день дорог! Это ведь десятки новых танков и самолетов. И поэтому мы не должны давать Гитлеру даже малейшего повода для того, чтобы он смог обвинить нас в несоблюдении пакта. Мне лично кажется, что сейчас это главная задача. А к войне надо быть готовым в любую минуту. Несмотря ни на какие пакты. В этом главный смысл существования армии…

Скрипнула дверь. Это Леночка в мягких домашних шлепанцах.

— Я тебе не помешаю? Хочу взять книгу.

— Бери, бери, — нежно сказал он, глядя на нее, тоненькую и красивую, еще девочку и уже взрослую. — Ты что читаешь?

Леночка улыбнулась:

— Перечитываю. Нам в школе до того засушили мозги всякими образами, идеями, мировоззрениями и литературными направлениями, что вся литература казалась мне такой невыносимо скучной, как… — Она не смогла найти сравнения. — Хочу перечитать «Анну Каренину». — Лена раскрыла дверцу широкого застекленного шкафа. — Где у нас Толстой?

— Толстому положено быть на самом верху, — серьезно сказал Лагутин. — Нашла?

— Да.

В коридоре громыхнули чем-то железным, затопали каблучки.

— Княгиня проснулась, — усмехнулась Леночка, закрывая дверцу шкафа. — Сейчас будет полчаса умываться, потом час сидеть перед зеркалом, а потом до вечера лежать на диване и читать французские новеллы на английском языке.

Лагутин, как и утром, за завтраком, удивился: дочь, показалось ему, впервые назвала жену Кравцова «княгиней» и впервые говорила о ней с такой неприязнью и раздражением.

— Тогда выходит, что ты баронесса или маркиза, кто там — я не знаю, — весело посмотрел он на Леночку. — Если дочь генерала княгиня, то дочь полковника…

— Разве в этом дело, кто чья дочь?

— А в чем же?

— В характере и в поступках.

— По-моему, Валентина Григорьевна человек интересный. У нее высшее образование, свой взгляд на вещи… Но ей нелегко, и это надо понять.

— Нелегко? Чем же? Дети обременяют? Муж пьяница? Огромные долги?

— Почему ты горячишься? Ты же ни разу не поговорила с ней.

— А о чем мне с ней разговаривать? О чем? — усмехнулась Леночка. — О том, что нынче утром водовозка опоздала, а за губной помадой надо час ехать на электричке?

Федор Сергеевич промолчал. Лишь внимательно поглядел на ее вспыхнувшее вдруг лицо и этим заставил дочь смутиться.

— Я пойду, — сказала Леночка, глядя себе под ноги. — Тебе ничего не нужно?

— Нет, ничего.

Внезапно пришедшая к Лагутину мысль была ошеломляющей: Лене нравится Кравцов! И поэтому она ненавидит его жену.