Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Товарищи выручат. — Кравцов положил свою руку на руку Белобородько, вытянутую вдоль койки поверх одеяла: — Поправишься — и будет порядок! До минуты мы все-таки доведем! Дадим, друг, такое время!..

— Постараемся!

Кравцов сразу же пожалел, что сказал это. Пожалуй, не об этом нужно было говорить с ним сейчас, с этим разбитым, обессилевшим человеком. Надо успокоить, подбодрить, а он — опять о рекордах и нормативах, об этой недосягаемой чертовой минуте, которая и здесь не дает ему покоя. Просто это уже пунктик какой-то, идея-«фикс»! Немедленно отставить! Отставить, отставить! Всему свое время.

— Постараемся, товарищ старший лейтенант, — вяло повторил Белобородько и нахмурился. — Можно, конечно, и до минуты.

— Да брось ты об этой минуте! Забудь пока. Договорились?

— Договорились, товарищ старший лейтенант.

Оба несколько секунд молчали. Кравцов мучительно ломал голову над тем, что же все-таки сказать еще.

— Ну ладно, друг, поправляйся. Это главное. Сейчас-то ты как?

— Ничего. Стало лучше. Спасибо. — Белобородько почувствовал, что командир батареи хочет поскорее закончить разговор. — Ребятам привет передайте.

— Обязательно передам, — кивнул Кравцов, поднимаясь. — Обязательно.

— Пусть зайдут, как свободные будут. И письма, если будут мне, пусть принесут. И книжку какую-нибудь, научно-фантастическую.

— Хорошо, передам. — Кравцов опять положил свою руку на руку Белобородько. — Поправляйся.

— Поправлюсь.

— А теперь до свидания. Отдыхай.

— До свидания.

У двери, уже взявшись за край марлевой занавески, командир батареи хотел обернуться. Но не обернулся. Он был очень недоволен собой. Все вышло совсем не так, как он хотел. Он чувствовал, что даже сейчас Белобородько не стал к нему ближе и принял этот визит только как дань формальности. «Черт знает что такое! Не умею я еще с людьми вне службы разговаривать… Не умею… Все казенно, сухо, официально. Черт знает что такое!»

Недалеко от проходной Кравцов догнал Володю Омельчука — начальника станции разведки и целеуказаний. Поздоровались, пошли рядом.

Омельчук молчал, хмурил свои густо-черные, почти сросшиеся у переносицы брови. Он хмурил их так уже вторую неделю, и Кравцов, видя это, часто спрашивал себя: почему? По службе у Володи, кажется, все в порядке. Может, что личное?

— Ты что это не в духе? Влюбился, что ли? — весело поглядев на него сбоку, бросил Кравцов.

Омельчук, показалось ему, даже вздрогнул. Но голову повернул медленно, не мигая взглянул на него темными, тоскующими глазами:

— А если да?

— Серьезно?

— Серьезно, Андрей, — вздохнул Омельчук. — А со стороны, конечно, смешно…

— Кто она?

— Смеяться не будешь?

— Не буду.

— Ты ее знаешь…

Кравцов пожал плечами:

— Не догадываюсь, честное слово!

Он перебрал в уме всех офицерских жен в городке — и ни на ком не остановился. Кроме недавно приехавшей жены одного техника со станции наведения — неудавшейся артистки, особы внешне довольно-таки привлекательной. «Нет, это тоже не то! Володька не дурак, чтобы влезать в такую историю».

— Твоя соседка, Андрей, — сдаваясь, уныло проговорил Омельчук. — Дочка полковника Лагутина.

— Ясно, ясно, — качнул головой Кравцов. — Теперь мне все ясно. Я, кажется, кое-что припоминаю.

Недели две назад, вечером, Кравцов и Омельчук засиделись в радиотехническом классе — разбирались в схеме одного блока, который днем на занятиях неожиданно отказал: не сработал почему-то контактор. Разговаривали в тот вечер долго — и в классе и по дороге домой. О чем? Да обо всем: как раздобыть книгу профессора Шкловского «Вселенная, жизнь, разум», о последних событиях в Конго, об отпусках — как и где лучше их провести, о скучных телевизионных передачах и старых фильмах… Завидовали майору Ясному, который, наверно, несколько раз в день купается в Волге, собирает по утрам грибы и не страдает от этой изнуряющей, «африканской» жары.

До коттеджа, где жил Кравцов, дошли незаметно. Присели в палисаднике к столику под каштаном, закурили. И вот тогда-то… Вот тогда-то в квартире Лагутиных за пестрой шторой окна заиграла Леночка. В мелодии было что-то печально величественное, словно чья-то открытая всему миру душа страдала и мочилась, звала и ждала, но никто — никто! — не откликался на ее зов, никто не приходил, чтобы ее утешить, понять и разделить ее боль.

Омельчук прислушался, сдвинул брови, стал молча глядеть на недвижно свисающую тяжелую штору, за которой угадывалось что-то прекрасное, светлое, юное — и уже страдающее. Музыка его ошеломила.

— Кто это? — спросил он, когда стихли звуки пианино. — Кто это играл?

— Наша Леночка, — просто ответил Кравцов.

— Какая Леночка?

— Дочь полковника Лагутина. Студентка консерватории. Приехала на каникулы.

— П-понятно.

Лена играла что-то еще, но это «что-то» уже не было для Володи Омельчука таким откровением.

Потом музыка смолкла. На белый подоконник легла смуглая тонкая рука, а другая — мягко откинула недвижную штору. Розовый свет люстры падал на Леночку сзади, и ее пушистые густые волосы отсвечивали золотистым сиянием. Ни Кравцов, ни Омельчук не видели сейчас ее лица и глаз — только силуэт, и эта таинственность, эта недосказанность делали ее загадочной и прекрасной.

— Добрый вечер, — сказал Кравцов, не подозревая, что Омельчук, пораженный возникшим в окне видением, проклинает его в эту секунду: звук человеческого голоса был слишком земным и слишком прозаическим.

— Добрый вечер, Андрей Николаевич! — Лена упрямо называла его Андреем Николаевичем. — Я услышала голоса, думала, папа от Долгушиных вернулся.

— Мы в-вам не помешали? — заикнувшись, спросил Омельчук, испугавшись, что Леночка вдруг вот сейчас, в это мгновение, может исчезнуть.

— Нет, нет. Что вы!

— Будьте знакомы, Леночка. Это — Володя… Омельчук Владимир Прокофьевич, — представил ей своего товарища Кравцов.

Девичий силуэт в окне отвесил галантный поклон:

— Очень приятно.

— А вы здорово играете, — сказал Омельчук так, будто кинулся в ледяной омут.

— Благодарю за комплимент.

— А что это вы играли? Ну… это…