Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Пляшите, Кравцов, — заговорил Никанорычев, чтобы прервать возникшую вдруг неловкую паузу. — И готовьтесь принимать поздравления.
— Разрешите узнать, по какому случаю, товарищ подполковник?
— Слава на всю армию! — достал и развернул тот газету. — Узнаете?
Кравцов взял у него «Красную звезду», прищурил глаза от ударившего с газетного листа солнца. Со снимка, на фоне устремленной в зенит ракеты, готовой взлететь и исчезнуть в небе, глядел он сам — немного красивее и горделивее, чем был в жизни. В лицо сразу хлестнула кровь, и Кравцову показалось, что он слышит свое часто и полно заколотившееся сердце.
— Благодарю вас, товарищ подполковник, — тихо сказал он. — Только, мне кажется, слишком… Слишком уж расписано.
— Кто не заслужил, о том не напишут. А газетку возьмите, — улыбнулся Никанорычев. — Жене покажете. Пусть гордится. Это я специально для вас привез.
— Спасибо, товарищ подполковник. Я «Красную звезду» выписываю.
«Значит, и до него дошло, что мы с Валентиной не ладим. Кто-то капнул. Видно, Долгушин. Ну что ж, пускай».
Все трое разом обернулись на гулкий топот солдатских ног в траншее. Без панамы, красный, мокрый от пота и какой-то растерянный, в окоп влетел Сережа Никурадзе.
— Белобородько умирает!
— Что-что? — изумился Кравцов, не сразу сообразив, расхохотаться ему или разозлиться. — Как ты сказал? Умирает?
— Умирает! Умирает! — даже притопнул ногой Никурадзе.
— Успокойтесь и доложите как положено, — исподлобья взглянул на него Долгушин. — Без паники.
Никурадзе судорожно сглотнул, вытянул по швам руки и, стрельнув черными глазами в сторону Никанорычева, теперь уже спокойно доложил:
— Без памяти рядовой Белобородько, товарищ майор. Еле дышит. Наверно, удар получился. От солнца, понимаете?
ГЛАВА ВТОРАЯ
1Даже сейчас, в каникулы, Леночка играла по четыре часа в день: час утром, перед завтраком — вроде зарядки, два — после обеда и еще час вечером, когда спадала жара.
По утрам, пока дочь играла, Федор Сергеевич Лагутин сидел в палисаднике, в потертом соломенном кресле-качалке под старым тенистым каштаном и просматривал газеты.
Он не торопясь перелистывал страницу за страницей, дольше всего задерживаясь на сообщениях из-за рубежа, часто, прерывая себя на полуслове, задумывался над только что прочитанным — и в такие минуты перед ним вставал весь земной шар, весь мир — огромный, гудящий, беспокойный и тревожный: Европа с незажившими за двадцать лет шрамами военных ран, рвущиеся к свободе Азия и Африка, обе Америки, рассеченный громыхающим огненным фронтом Вьетнам, Ближний Восток, влекущий к себе нефтяных коршунов со всего света и готовый ежесекундно взорваться войной, далекая, гордая, свободная, бессонно-настороженная в своей круговой обороне Куба… Ему иногда казалось, что все заботы и надежды мира, сомнения, страхи и радости человечества фокусируются у него в сердце — и жгут, жгут, жгут его непреходящей глухой тревогой: что будет завтра? достаточно ли сильны силы мира, чтобы одолеть силы войны? все ли хорошо у нас, в нашей армии, готова ли она встать по зову своего народа и защитить его нынешний и грядущий день? Разумом Федор Сергеевич верил: все будет хорошо, после всего, что пережито, люди стали умней, они узнали, как и чем покупается нелегкое счастье мирной жизни, и сумеют его сберечь. А вот сердце… сердце стучало и стучало свое: не забывайте прошлое, думайте о будущем, самодовольный покой — это непростительная, безответственная слепота, за которую можно дорого поплатиться. Стучало и часто не давало спать по ночам, будило на рассвете беззвучной, незабываемой фронтовой командой: «Тревога! В ружье!»
Начинал Федор Сергеевич всегда с «Красной звезды», со «Звездочки». И, развернув ее сегодня, сразу увидел фотографию Кравцова, крупные прямые буквы заголовка над статьей. «Андрюша? Вот это да! Здорово! Ну, молодец, сосед! Молодец! А что же тут о тебе пишут? Хвалят, конечно. Как говорится — пропагандируют передовой опыт в обучении и воспитании…»
Он прочитал статью сразу, кажется впервые за последнее время отодвинув международную информацию на второй план. Прочитал от слова до слова, придирчиво, чуть морщась, когда попадались слишком выспренние, слишком красивые фразы — и в общем остался доволен. «Ну что ж — заслуженно. Парень он честный, знающий… И хваткий. За полтора года шагнул со взвода на батарею, и вот теперь, так сказать, на виду у всех Вооруженных Сил. Молодец!»
Ветер слегка шевелил яркую — коричневыми, красными и желтыми квадратами — штору в открытом окне. Тихо шумели над головой Лагутина разлатые, огромные листья каштана. Белая улица за стволами деревьев знойно сверкала на солнце, и тени от домов были почти прозрачными…
Федор Сергеевич хорошо помнил, как ранней осенью шестьдесят третьего (Леночка только что уехала на первый курс консерватории) появился в этом гарнизоне старший лейтенант Андрей Кравцов. Пыльные сапоги, мокрая на спине гимнастерка, (от электрички пришлось топать пешком, а это чуть ли не десять километров, да все в гору!), два больших чемодана в руках (к одному привязана ремешками шинель), а в нескольких шагах сзади — какая-то обескураженная и растерянная Валентина, юная супруга Кравцова, с авоськами, в которых были тугие свертки и… яблоки.
Коттедж Лагутиных был самый крайний на единственной улочке офицерского городка, и они остановились около скамеечки перед калиткой — отдышаться и прийти в себя. Когда Федор Сергеевич, видевший в окно, как они подходили, вышел к ним, Валентина сидела на скамейке и тихо плакала, а сам Кравцов — с сигаретой в зубах — хмуро осматривался по сторонам и все никак не мог зажечь спичку, чтобы прикурить.
— С благополучным прибытием! — сказал Федор Сергеевич.
— Здравствуйте.
Кравцов вынул изо рта незажженную сигарету, кивнул, потом словно опомнился:
— Но… Извините, я не…
— Давайте знакомиться. Полковник запаса Лагутин, — Федор Сергеевич протянул ему руку. — Когда-то командовал всем здешним хозяйством да и остался тут…
Кравцов тоже представился, кивнул в сторону