Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Но меня страх переполнял.

— Идем, приятель.

Я попыталась преградить незнакомцу путь, но он двинулся прямо на меня, и мне пришлось отскочить.

— Вы не можете просто забрать его, — сказала я.

— Увидим.

Он быстро зашагал прочь. Я догнала его, перегнала, развернулась и снова попыталась ему помешать.

— Стойте, слышите?

Он обогнул меня, даже не взглянув в мою сторону. Я выхватила из сумки свой картонный фотоаппаратик. Он чуть не выскользнул у меня из руки. Я снова побежала, обогнала этого человека и стала пятиться перед ним задом наперед, крича — не помню, что я кричала, — и стараясь удержать его лицо с лицом мальчика на крошечном измазанном экранчике. Последние кадры я истратила на Марту. Мы были уже среди пассажиров, с десяток из них за нами наблюдали. Я закричала и им тоже, что-то вроде: «Он забирает ребенка, а сам даже не знает, как его зовут! Помогите, остановите его!»

Но никто не шелохнулся. Отец несет своего сынишку, а за ним гонится какая-то истеричка — может, бывшая жена или отвергнутая любовница. Бытовуха, как говорят в полиции. И даже если не так, стоит ли лезть в драку с крепким на вид мужчиной, если не знаешь, на чьей стороне правда?

Потом мы очутились за станцией, на краю автостоянки. Два-три пассажира вышли за нами посмотреть, что будет дальше, но вмешиваться никто и не думал. Внезапно тот, кого я преследовала, кинулся ко мне и, держа мальчишку одной рукой, попытался схватить мое запястье.

— А ну отдай! — рявкнул он, имея в виду фотоаппарат. — Или шею тебе сверну!

Он почти поймал меня — наши пальцы скользнули друг по другу, — но я увернулась, отбежала от него к ближайшей машине и швырнула аппарат под нее. На мое счастье, это оказался большой седан с низкой посадкой. Чтобы залезть под него, похитителю пришлось бы отпустить Кристофера и распластаться на животе. Вместо этого он бросился на меня. Я побежала вокруг машины. Он сменил направление, я тоже. Мне мешала тяжелая сумка с книгами и последней статьей Марты, но я все равно была проворней его, в том числе благодаря моим теннисным туфлям. Подпрыгивая у похитителя на руках, мальчуган засмеялся. Игра в салочки — наконец что-то знакомое, в первый раз за эти непостижимые полчаса. Детский смех, похоже, привел моего преследователя в чувство. Бросит он Кристофера или унесет, фотоаппарат и то, что я, по его мнению, успела снять, были важнее, чем моя шея. Он опустил Кристофера на землю, велел ему стоять смирно, опустился на колени и нырнул под машину, так что снаружи остались только его зад и ноги. Теоретически, пока он был так уязвим, я могла бы оттоптать ему ноги или как следует ударить между ними. Но я не способна к насилию. При одной мысли о нем я слабею, и к тому же в этот миг все переменилось.

Едва я схватила Кристофера за руку, намереваясь поспешить обратно на станцию в толпу равнодушных пассажиров, как подкатил патрульный автомобиль, и из него выскочили два констебля. Не обратив на меня внимания, они вытащили того человека за лодыжки из-под машины, вырвали у него из кулака мой аппаратик и провели арест. Все это произошло со сказочной быстротой, словно моя отчаянная надежда породила яркий сон, тут же обернувшийся реальностью. Но на самом деле никакой магии не было. Вскоре после моего первого экстренного вызова один из пассажиров на другом конце перрона тоже позвонил в полицию. Еще через несколько минут туда позвонили и двое других. Свидетели оказались не такими равнодушными, как я думала.

За арестованным приехала вторая патрульная машина. Потом, довольно скоро, появилась и социальная работница — спокойная женщина, которая быстро подружилась с Кристофером и забрала его с собой. В это время я давала показания первому полицейскому, а затем подписала их. Тут подошел его товарищ и сказал, что поступили сведения о матери ребенка: ее обнаружили на станции Суиндон, в четверти часа езды по железной дороге. С ней и раньше случались депрессии, она наносила себе телесные повреждения и однажды уже оставила ребенка без присмотра. Сейчас она в плохом состоянии, но смогла подтвердить, что никого за ним не отправляла.

До Оксфорда я добралась в сумерках. Был один из тех редких вечеров, о которых мечтаешь зимой, — когда воздух густеет от тепла, запахов и угасающего света, когда он тает на коже, как бальзам, и будто пропитывает тебя, лаская все твои чувства. Мне не пришлось долго уговаривать себя пойти домой пешком вместо того, чтобы ждать автобуса. Через несколько минут я уже очутилась на Хайз-бридж[40] и, поддавшись внезапному порыву, свернула на тропинку, которая через несколько метров привела меня к началу Оксфордского канала.

Я села на низкий парапет, отделяющий канал от Касл-Милл-стрим. Какой-то худощавый парень моего возраста — судя по забранным в хвостик волосам, бывший хиппи — поливал герани в горшках на своем жилом катере. Он дружески кивнул мне. Ему не мешало, что я за ним наблюдаю. На корме у него висела керосиновая лампа. Каюта отбрасывала уютные блики. Другая жизнь. Отсюда все выглядело так просто! Я могла бы попроситься к нему, а где-нибудь посреди нашего неспешного путешествия на север, к слиянию этого скромного канала с Гранд-Юнион[41], написать в колледж заявление об увольнении и больше никогда не возвращаться в эти края. От чего я сбежала бы? Мне не хотелось об этом думать. Перспектива побега так вдохновила меня, что я буквально вспорхнула с места, точно все сомнения остались позади. Мягкий волшебный воздух открыл передо мной иное будущее. Я догадалась, что я в шоке, на грани срыва. Ладно, подумала я, отдамся пока своим ощущениям. Я подняла сумку и вернулась на мост, думая о себе как о некоем вымышленном персонаже. Вот она — викторианская сиротка, легкая как перышко, плывет по Бомонт-стрит, по бульвару Сент-Джайлс и дальше по Банбери-роуд, направляясь в пыльную полуподвальную контору в Парк-Тауне, где древний законник торжественно огласит завещание неведомого благодетеля, оставившего ей несметные богатства.

К тому времени, когда я дошла до своей квартиры на Линтон-роуд, мое возбуждение начало спадать. Я зажгла везде свет и, наливая на кухне стакан холодной воды, заметила, что у меня дрожат руки. Внутри я тоже дрожала. Я открыла в гостиной окно и легла на диван. Жарко мне было или холодно? Ни то ни другое. Одна. Поговорить не с кем. Всем на меня плевать. Какая чушь! Мой муж отправился в паб на востоке Оксфорда встречаться с друзьями-музыкантами. Мой любовник вернется из Нью-Йорка завтра под вечер. При мысли о том, что я предаю доброго и порядочного человека, моя совесть раскрылась с легкостью, как ящик стола, выскальзывающий от одного прикосновения. Там, аккуратно уложенные на манер фамильных ложек, хранились знакомые формулы самоистязания: я жестокая, бессердечная неверная жена, которая лжет каждый день ради того, чтобы разнообразить свои сексуальные утехи. Я вовсе не думала, что это правда, но мне нужно было себя расстроить. После таких доз жалости, страха, гнева и облегчения, втиснутых в сорок минут, что-то должно было выйти наружу, и я могла восстановиться только плачем. Мне требовались слезы, чтобы ускользнуть от кошмара, маячившего прямо за гранью моего ментального поля зрения. Жаркое саднящее чувство вины из-за связи с Гарри не смешивалось с печалью, а положение Марты было слишком близким и слишком отчаянным, чтобы использовать его как эмоциональное рвотное. Взамен — и потому, что он уже избежал