Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Мы перевели дух, и Джо плеснула мне и себе еще бренди и долила Роуз чаю. Теперь нам было уже не до ритуалов. Когда мы сняли с ящичка верхнюю часть, по столу дождем рассыпались мелкие кристаллики. Никто не подал голоса. Мы увидели два предмета в углублениях пенопластовой подложки. Первый, длиной почти во весь контейнер, сужался к одному концу и имел ширину сантиметров в тридцать-сорок с другого. Размеры второго, прямоугольного, составляли примерно двадцать на тридцать. Оба были тщательно завернуты в полупрозрачный материал. Предмет побольше оказался на удивление легким. Сквозь обертку виднелось что-то темное, похожее на куколку, существо, которое вот-вот родится. Когда я поворачивал этот предмет в руках, свет преломлялся сквозь полиэтилен, и то, что было внутри, словно шевелилось, корчилось. Подростком я чересчур насмотрелся фильмов ужасов. Я различал плавный темно-коричневый контур, а с другой стороны — что-то черное с короткими поперечными штырьками. Конечно!

— Скрипка, — шепотом сказал я. — Скрипка Перси.

Его копия Вьетан-Гварнери. Только Роуз могла понять, как много это значит. В глазах ее заблестели непролитые слезы. Я положил сверток обратно в его пенопластовый футляр. Второй предмет был прямоугольным, и я понял, что это документ стандартного формата. Держать его в руках было привычно и удобно. Я срезал защитную оболочку. Под каждым слоем прятались новые кристаллики, и я не мешал им сыпаться на пол. Я уже долго простоял на ногах, и в разбитом колене пульсировала боль. Я сел. Напряженный взгляд Роуз был почти обжигающим, папка в моих руках — тяжелой. Дрожа, я открыл ее и почувствовал необычную толщину бумажной стопки, увидел первую страницу и ахнул, заглянул в середину, потом на последнюю страницу. У меня не было сил читать.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Роуз. Эмоции брали верх и надо мной. Я старался говорить ровным голосом, но не смог.

— Это не... это не стихи. Это проза.

Я протянул папку ей, и она стала читать с начала. Затем тоже перешла к середине и продолжала читать.

Тишину нарушали только шелест страниц и едва слышное поскрипывание деревянных шпангоутов. Где-то совсем далеко вновь прозвучал крик полярной гагары, скорбная нисходящая нота, но в этот раз на него никто не отозвался. Спустя еще несколько минут Роуз потянулась через стол, накрыла своей ладонью мое запястье и тихо сказала:

— Все будет хорошо. — Потом взяла мою руку, привлекла ее к своему животу, к слабой выпуклости, которой я раньше не замечал, и под взглядом нашего улыбающегося капитана добавила: — И у нас тоже.

Я опоздала на поезд. Расплачиваясь у машины с таксистом — он был из местных и хотел непременно выписать мне квитанцию, — я видела сквозь забор из штакетника входящих в вагон пассажиров. Потом услышала, как захлопнулись двери. Когда я выбежала на перрон этой провинциальной викторианской станции, мой поезд уже набирал ход. Я остановилась и перевела дух, глядя ему вслед. Я навещала свою старую подругу Марту Маклиш, специалиста по современной французской литературе: она уже несколько месяцев болела редкой формой рака крови. Сейчас, когда я это пишу, на моем столе стоит неуклюжая фотография, снятая одноразовым аппаратом. Марта сидит в кровати, вокруг нее бумаги и книги. На ее лице решительная улыбка. Врач только что сказал ей, что она проживет год, возможно меньше. До этого мы еще надеялись на выздоровление, и жалость к ней, к нам обеим, наверное, обострила мою восприимчивость к тому, что я увидела на станции в оранжевом свете летнего вечера. На перроне было безлюдно, если не считать одинокой фигурки в дальнем его конце, провожающей глазами последний вагон. В принципе, ничего особенного, но это был очень маленький ребенок — с виду лет трех. На фоне длинного перрона и рельсовых путей, сходящихся к черному отверстию туннеля вдалеке, он казался крошечным. Я огляделась — никого. Осторожно, чтобы не испугать мальчика, я пошла к нему. Я знала, что приближаюсь к призраку, с которым живу, и даже подумала, не лучше ли повернуться и сбежать. От каменных плит под моими ногами веяло дневным жаром. Глупо, но я с облегчением отметила, что передо мной не девочка. Он по-прежнему смотрел в сторону ушедшего поезда. За несколько метров я остановилась и сказала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно дружелюбнее:

— Привет. У тебя все в порядке? Что ты тут делаешь один?

Он обернулся. В руке у него безжизненно болталась мягкая игрушка. На нем были джинсы, футболка и кроссовки. Даже без учета обстоятельств я увидела бы в его лице грусть и настороженность. Светлые волосы, бледная кожа, не тронутая нынешней волной зноя. Моих вопросов он не понял. Или не знал на них ответа. Он разглядывал меня с опаской. Видимо, его невинность уже дала первую трещинку, когда ему велели не говорить с чужими. Я предположила, что его отец или мать закатывали в вагон громоздкую коляску, и тут поезд тронулся. Наверное, он или она сейчас в панике звонят в железнодорожную компанию или полицию и рассчитывают вернуться первым же обратным поездом.

Наконец мальчик подтянул своего понурого замусоленного друга поближе к груди. Это была зеленая ящерица с красными шипами по хребту.

— Я жду маму.

По нашей английской привычке я машинально отметила чистое произношение и уже подбирала ему ступеньку на социальной лестнице. Мне стало неловко за себя, и я подошла ближе.

— Она в поезд села?

Он снова будто не понял вопроса. Через несколько секунд он повторил:

— Я ее жду.

Я обернулась на звуки. В дальнем конце перрона стали появляться новые пассажиры. Они смотрели в нашу сторону.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Кристофер.

— Можно я подожду с тобой, Кристофер?

Я уже доставала из сумки телефон. Раскрыла его, набрала три девятки и попросила полицию. Я побоялась, что это слово испугает мальчика, поэтому отвернулась, когда его произносила. Мне ответили, я описала ситуацию и объяснила, где нахожусь. Во время разговора я вдруг увидела, что ко мне уверенным шагом направляется какой-то мужчина. Оборвав фразу на середине, я сказала:

— Постойте. Кажется, его идут забирать.

Какое облегчение! Маленькая драма завершилась.

Подойдя, человек сказал:

— Ах, вы его нашли! Спасибо. — Он был коренаст и широколиц. Лет тридцати пяти, подумала я. И одет вполне прилично: светло-коричневый льняной пиджак, свежая белая рубашка, джинсы хорошего покроя и начищенные туфли.

— Я как раз звонила в полицию.

— Уже ни к чему. — Он подошел к мальчугану поближе и присел перед ним на корточки. — Все в порядке? Готов ехать домой?

Выражение лица мальчика не изменилось.

— Я жду маму.

— Она попросила меня привезти тебя к ней.

Что-то в этой фразе — скорость, выбор слов — было не так, и в душе у меня шевельнулась тревога.

— Она ждет. Поехали.

Мягко, как только могла, я спросила Кристофера:

— Ты знаешь этого дядю?

Но мальчик не ответил. Он не знал, что́ он знает.

— Минутку, — сказала я. — Вы знаете, как его зовут?

Незнакомец встал между мной и ребенком и придвинулся ко мне. Его руки были сложены на груди. Он выглядел агрессивно, и у меня подкосились ноги.

— Разумеется.

— Будьте добры, назовите его имя, чтобы мне было спокойнее.

— Мы благодарны вам за помощь, мисс, но не надо меня оскорблять.

Мой голос сорвался на хрип.

— Если вы его знаете, скажите, как его зовут.

Вместо ответа он отступил назад и взял мальчика на руки. Тот смотрел прямо перед собой. Глядя мимо нас обоих, он избавлялся и от нас, и от ситуации, в которую угодил. Все это настолько превосходило его понимание, что