Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Я стала замечать: Бестужев теперь позволяет себе чуточку больше, чем раньше. Когда Волошин ещё не изгнал меня из Одинцова, я думала оставить ту квартиру за собой до Нового года. Сказала об этом Бестужеву: мол, пока необязательно съезжаться, можно подождать… Он оборвал меня: «Фроськин, вот даже не начинай. “Побыть одной”, вся эта лабуда. Деньги лишние? Знаешь, или мы живём нормально, без глупостей, как семья, или не живём никак». И гордый пошёл на кухню. Раньше бы он никогда так не сказал… В наших отношениях я долго занимала лидирующую позицию и поняла это, лишь потеряв её.
Помню, к концу свадьбы, замученная, на одеревеневших ногах, в платье с грязным подолом и пуховике поверх него, стояла у машины и ждала, когда же Бестужев попрощается с гостями и мы поедем спать. А он всё хохотал, обнимался, размахивал руками, не шёл. «Устала?» – спросила появившаяся Маргарита Степановна вроде бы с участием. «Угу», – кивнула я. «Ну, жди супруга, – триумфально произнесла свекровь. – Никуда теперь от него не денешься».
Бестужев почувствовал себя хозяином положения. Моего «положения». Поэтому да, позволял себе. Указать, например, что я слишком долго просидела у Алейник. Сообщить, что в выходные мы едем в Серпухов, – не ожидая возражений. При всех за столом обронить, что у него закончились чистые рубашки… Рубашки он стирал и гладил сам. Но почему бы не упомянуть о них и тем более не обсудить последующую покупку стиральной машины для жены.
Свадьба состоялась 1 декабря. Месяц мы прожили в ДАСе, в бестужевской двушке, там меня почти всё время тошнило. А с Нового года было решено переехать в Фили, к Арише.
Решала, конечно, опять не я. Мне хотелось снимать жильё, в том же Одинцово, например. Бестужевы посовещались, прикинули, обменялись соображениями в духе «да кто вам сдаст квартиру с младенцем» и поехали к Арише на большой разговор. После чего перевезли меня в Фили, как тумбочку. Ну, хоть из ДАСа забрали, и на том спасибо.
Ариша была двоюродной тёткой Маргариты Степановны. Точнее, вдовой двоюродного дядьки. До переезда мы с ней ни разу не встречались – я посещала квартиру в Филях только в отсутствие хозяйки: Бестужев, как мы помним, возил меня туда заниматься сексом. Сам же он в последние годы много общался с Аришей, навещал её, и, насколько я понимала, они подружились.
– А почему её не было на свадьбе? – спросила я Бестужева, когда мы входили в подъезд знакомой сталинки на Большой Филёвской.
– Да у нас же камерная свадьба была, – проговорил он на голубом глазу.
– Камерная? – Я вспомнила толпу галдящего народа и догадалась, что муж просто повторяет слова своей матери, её дежурную версию.
– Ну, готовились в спешке. Невеста беременная, надо было срочно. И кого можно было не позвать, не позвали, – снова процитировал Бестужев Маргариту Степановну и пропустил меня в клетку лифта.
Странное стратегическое решение моей обычно хваткой свекрови – не пригласить на свадьбу женщину, в доме которой планировали поселить молодожёнов… Отчего же Ариша не попала в обязательный список гостей?
Лифт приехал на седьмой этаж, мы вышли, и справа тут же распахнулась ветхая коричневая дверь с закрашенными той же краской цифрами 71.
– Алёшенька, сынок! – произнёс напевно старческий голос. Я увидела Аришу – и сразу поняла, почему её можно было не звать на свадьбу. Она бы и так разрешила сынку Алёшеньке жить у себя. И что угодно б ему разрешила.
– А это Фрося, – сказал Бестужев, улыбаясь довольно, как человек, которого в этом доме явно любят. – Моя жена.
– Ну проходи, коль жена, – Ариша говорила так, будто рассказывала сказку. – Ножки вытирайте оба. Ручки мойте и супчику идите поешьте.
Ариша была ростом метра полтора, полноватая, коротко стриженная. Напоминала не классическую бабушку из сказки, – несмотря на манеру речи, – а скорее состарившегося мальчишку-отличника. Тяжёлые очки в толстой оправе сходство только усиливали.
Она кормила нас «супчиком», глядела на Бестужева с благоговением, на меня – как будто с опаской: неизвестно ещё, что за жену привёл Алёшенька, может, так себе девку (была, в общем, права).
Потом мы обсудили детали совместного проживания: Ариша остаётся в своей комнате, рядом с кухней, нам с Бестужевым отдают «Алёшенькину», угловую. «Зал» же будет пока общим, а потом, когда «малышик» подрастёт, там поставим кроватку и манеж, будет играть… Мне казалась странной идея отдавать самому маленькому человеку самую большую комнату, но я промолчала: ни одно из этих помещений не было моим.
Так мы и зажили. Бестужев ходил на работу. Я писала диплом. Из угловой комнаты старалась выбираться пореже: не то чтобы думала, что Ариша меня недолюбливает, скорее не хотела давать ей для этого лишние поводы. Она вела активную жизнь: подружки, прогулки, поездки. Иногда стучала в мою дверь и требовала, чтобы я пошла и съела супчик/котлетку/кусочек пирожка. Но в целом не докучала – и не слишком интересовалась, как я и что. Вот когда Алёшенька возвращался с работы, тут да: Ариша забрасывала его вопросами, норовила сразу накормить, развлечь и осчастливить. В эту волну обожания временно попадала и я – как часть бестужевского великолепия, будущая мать его «малышика».
Как-то вечером Ариша полчаса рассказывала нам с Бестужевым о том, как в Филёвском парке к ней и её подруге Лиде подошли два нетрезвых кавалера и спросили, можно ли их «снять».
– А мы с Лидусей и не поняли, говорим: «Да нет, спасибо, мы не готовы фотографироваться!»
На следующее утро я сама отправилась гулять в Филёвский парк (вообще, и район наш назывался так же, просто Бестужевы почему-то говорили «Фили»). Была уже довольно объёмной. Самоощущение – «жаба съела канарейку». Молния в сапоге заела. Ариша как раз шла из туалета, помогла с сапогами и