Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Впрочем, меня все в чём-то подозревали. Маргарита Степановна Бестужева, конечно же, решила, что я забеременела нарочно, дабы захомутать её сына. В Серпухове тем вечером было неуютно. Мы с Бестужевым сидели перед его матерью, как два юных поджигателя перед пожарным.
– Может быть, вам помочь? – спросила я, когда на кухне что-то агрессивно зашипело.
– Ты уже помогла, – с ледяной лаской выдала будущая свекровь, кивнув на мой живот. – Сиди теперь.
В этот момент мне отчего-то показалось, что Маргарита ситуацией втайне довольна. Она была ей… понятна. Куда понятнее, чем вся наша с Бестужевым история до сих пор. Мы не женились, не съезжались, работали в каком-то невнятном Приложении (что это вообще такое? ненастоящая газета?), читали странные книжки, вели странные разговоры. А тут – оп, всё встало на свои места: Фрося залетела, Алёша благородно женится, будет ребёнок, внук. Слава богу! Олег Николаевич Бестужев наши известия воспринял как повод отпраздновать – и сразу же выставил на стол две стопки. Так что мы с Маргаритой Степановной поздно вечером тащили на плечах по пьяному мужику и раскладывали их по кроватям. Тоже хорошая русская традиция…
Мои собственные родители повели себя неожиданно. Каждый из них будто бы отреагировал не на всю ситуацию в целом, а на узкий её аспект. Может, оба так боролись со стрессом и страхом перемен.
Маму беспокоило, растолстею ли я во время беременности и после родов. Она только об этом, кажется, и говорила.
– У меня была осиная талия даже на девятом месяце! Со мной постоянно парни на улице знакомились, если сзади шли, клянусь! О-си-на-я!
– Ну, от осинки родятся ефросинки, – шутила я.
А маму не отпускало:
– Кольца купили? Рано. Ну, теперь следи, чтоб туда палец влез в загсе.
– Третий месяц, а уже щёки… Дочь, не надо буквально воспринимать фразу «есть за двоих»!
– Самое страшное – попины уши. От них потом не избавиться!.. Особенно если ты в свою бабушку Нину пошла.
Уши (не попины, а просто мои) очень хотелось заткнуть. Мама взвешивала меня взглядом каждый раз, как встречала, и следила за набором килограммов бдительнее, чем самый пристрастный гинеколог в женской консультации.
Папа же тем временем был занят другим – ревновал к Бестужеву.
До сих пор к моей личной жизни он относился… никак. Почти ничего не знал и знать не хотел. Когда мы виделись, спрашивал о работе, об учёбе, о Москве, о новостях мировой политики (считал, что я, как журналист, должна быть в курсе), но не о парнях. А я и рада стараться – в смысле не стараться и не делиться лишней информацией.
Но перед свадьбой Бестужев решил официально попросить моей руки «у бати». Предполагалось, что это чисто символический жест – не серьёзнее, чем выкуп невесты, например. Мы явились в отцовскую квартиру на Революции. Бестужев привёз коньяк. Зои с Ангелиной не было, они уехали к Зоиной матери, та сильно болела. Папа недобро оглядел пузатую бутылку и пошёл ставить чайник. С Бестужевым держался как король с блудным сыном, промотавшим три замка и четыре бриллиантовых короны. Цедил слова. Насмешничал. Пытался уколоть. Показательно не пил ничего, кроме чая, и даже не курил – терпел. Бестужев, красный то ли от злости, то ли от смущения, то ли от полбутылки коньяка, уничтоженной им в одиночку, ходил на балкон один и за сигаретами был вынужден бежать в палатку, хотя у папы, я знала, дома всегда припасена пачка-другая. Пока он бегал, я гневно обратилась к распоясавшемуся отцу:
– Ты что творишь? Что тебе Лёша такого сделал?
– Ну… например, сделал моей дочери ребёнка.
– И, заметь, просит у тебя её руки. Как порядочный человек.
– Вот именно – «как».
– Пап, прекрати. Просто стыдно…
– Это ему должно быть стыдно.
– За что?
– Да за что – за что… не нравится он мне. Не хочу я ему руку твою отдавать, и всё.
– Почему не хочешь?
– А! – он скривился. – Разве такой у тебя должен быть муж? Ты такая… а он! Эх, Дрёпа…
Аргументы были непрошибаемые, конечно. Однако, когда Бестужев вернулся с сигаретами, папа внял моим мольбам и перестроился. Налил себе капельку коньяку, а потом и на балконе к курящему кандидату в зятья присоединился. Они там долго разговаривали, позже я спросила Бестужева о чём.
– Батя твой рассказывал, что в советское время нельзя было просто так снять гостиницу в другом городе и командированные должны были тётке на стойке администратора сказать секретный пароль, чтоб их заселили. И на заводе твоего бати был пароль…
– «Жаба съела канарейку»! – улыбнулась я. Ну, раз начал говорить про жабу с канарейкой, значит, потеплел к моему будущему мужу.
Чуть позже папа, правда, чуть всё не испортил. Принял ещё микродозу коньяка и пустился в воспоминания:
– Ох, Лёха-Лёха, как говорится, на сердце суматоха… Между прочим, я к тебе сразу дочь свою приревновал!
– Это многое объясняет, Сан Михалыч, – выдохнул расслабленный спиртным и балконными беседами Бестужев.
– Ага, на первом курсе ещё. Из-за плеера дурацкого, – папа сглотнул, как всегда делал перед тем, как поведать интереснейшую историю. – Я ж ей летом перед отъездом в ваш МГУ купил плеер. Кассетный, жёлтый, дорогой. Она вроде радовалась. Спасибо, пап, то-сё. А потом приезжает на зимние каникулы – у неё уже другой плеер, голубой, с дисками. И жмётся такая – мол, друг подарил. Ну, я сразу и понял, что за друг. Полгода проучилась, и всё, плеер не нужен, папка не нужен. Дрёпа!
Бестужев тряс головой согласно. То ли не помнил, что за плеер, то ли делал вид.
Вообще, если честно, тот вечер я воспринимаю с улыбкой. Такие лихие мы с папой против остального мира, такие отважные. А ещё он меня слушал и считал человеком…
Дальше всё понеслось одно за другим, безостановочно, безнадёжно. Словно я сорвалась с обрыва, поехала на скорости вниз ногами по скользкой глине и тщетно пыталась ухватиться за корешки и камни.
Я хотела максимально скромную свадьбу. Типа мы с Алейник, Дагировым и, чуть не забыла, Бестужевым идём в загс, ставим подписи на документах, а как-нибудь потом зовём пятьсот вторую группу отметить событие чаем с оладьями. Все в джинсах, свитерах и хорошем настроении.
В итоге я получила свадьбищу в Серпухове, белое платье на «обручах» (писк моды), букет с хвостом из завитых лент, который поймала Оленька Нелидова, кучу незнакомых людей и холодный банкетный зал в кафе под названием то ли «Богема», то ли «Бригантина». Мне еле-еле разрешили взять Алейник в свидетельницы («Она же замужем, по