Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина

– Лёш, извини, что я так… Хотела в ДАС приехать, поговорить нормально.

– «Извини» – в смысле это всё-таки не мой ребёнок?

– Да нет, твой. Помнишь, прощались в ДАСе? Просто…

– Ну, это самое главное, – прервал он меня. – Так. Надо получить права.

– Какие права? Лёш, я хотела сказать, что ты, конечно, можешь принимать участие в воспитании, но…

– Погоди, тебе вообще можно стоять? – он снова перебил.

– Мне можно стоять, да. Если лягу, привлеку ненужное внимание общественности. Лёш, послушай…

– Я курю в твою сторону, давай поменяемся.

– А-а… ладно, давай. – Несколько неловких движений. – В общем, ты можешь принимать участие в воспитании, но ничем мне не обя…

– Мать, конечно, с ума сойдёт. Но мы скажем, что скоро свадьба.

– Какая свадьба, Лёш? – никогда я столько не называла Бестужева по имени.

– Наша свадьба, Фроськин. – Он показательно выпустил дым в противоположную от меня сторону. – Вот тебе кольцо. Пока такое, потом купим настоящее.

Он протянул мне надкушенное кольцо с арахисом. Попытался просунуть в дырочку мой безымянный палец, потом мизинец – не вышло, бракованное испекли.

Наверное, я должна была тогда думать о том, что однажды стану рассказывать эту историю нашему ребёнку как романтичную: «Папа подарил маме кольцо с арахисом на помолвку. Вот прямо там, у дверей факультета, где мы оба учились. А потом появился ты». Или появилась…

Но я думала совсем о другом, увы. Начиналась стадия депрессии.

С Митей за меня в итоге поговорила Алейник.

Она единственная была в курсе ситуации, и то не полностью. Есть вещи, которые никому не расскажешь. Например, в глубине, очень тёмной глубине души я надеялась, что Бестужев отреагирует как гад, сбежит и не захочет иметь отношения к ребёнку. Тогда у меня было бы полное право стать матерью-одиночкой, а у нас с Митей появился бы шанс… не знаю на что, но появился бы. А теперь, когда Бестужев с разбегу собрался жениться, покупать кольцо без орехов и получать права (автомобильные – он считал, что ребёнка надо возить на машине), этого призрачного шанса я лишалась. И думала о том, как мы с Митей, опять же, всего месяц назад стояли на крыльце журфака и пережидали дождь, а впереди была целая жизнь. Эти мысли разрушали: ведь они означали, что человек я так себе. Ни порядочного гражданина и отца Бестужева не достойна, ни дезинформированного дальневосточного бойфренда Мити. Они оба вели себя нормально – так, как требовали обстоятельства, в которые я их посвятила. Один спрашивал, есть ли у меня токсикоз и на каком УЗИ скажут пол. Другой звонил, писал сдержанные и тем не менее полные нежности СМС, собирался закончить командировку пораньше, чтобы приехать к моему дню рождения. А я чувствовала себя рядовым сотрудником компании, которая оказалась финансовой пирамидой. Понимала: вот-вот явятся обманутые вкладчики и спросят, где деньги…

В какой-то момент я перестала отвечать Мите на звонки и СМС. До встречи с Бестужевым на журфаке отвечала, но не рассказывала о беременности. А потом всё. Я такая – впадаю в ступор, не могу говорить, не умею объяснять.

Поэтому однажды утром Алейник приехала ко мне в Одинцово.

– Ты меня убьёшь, – без надежды на обратное объявила она, и вид у неё был вороватый.

– М? – Я не проявила желания кого-либо убивать или вообще как-либо действовать. Я дверь-то еле открыла, с трудом с кровати поднялась и, пока добралась до прихожей, устала.

– Мне вчера Митька позвонил. Взял мой номер у Дагирова, что ли… Спросил, всё ли у тебя в порядке. Волновался, что ты молчишь.

– А ты что? – я откашлялась, хотя простуженной не была.

– Сначала ничего. А потом подумала, что лучше я объясню, чем ты. Не хотела никак лезть в ваши отношения, просто…

Я её не утешала. Сил не было.

– Фрось, – она заглянула мне в глаза. – Ты меня слушаешь?

– Да. Ты не хотела лезть в наши отношения.

– Правильно. Но в данном случае – ты не берёшь трубки и явно не в состоянии всё это… произнести. А он правда беспокоился. Тем более издалека всё всегда страшней. Ну, я обрисовала вкратце. Сказала, что это незапланированная акция. Что ты не виновата. И он не виноват. Это жизнь, и так вот в ней бывает. И что ты ему напишешь, когда сможешь. А пока чтобы дал тебе время…

– Правильно.

– Угу. Он всё правильно понял. Офигел, конечно, но, мне кажется, понял.

Я подтянула шерстяные носки – всё время мёрзла, даже с обогревателем.

– Как он? – спросила со второй попытки, основательно похрипев.

– Господи. – Таська сложила руки, словно в молитве, и вдруг заплакала.

– Ты чего? – У меня даже голос прорезался от неожиданности.

– Да просто… Вы такие хорошие оба! Ты говоришь «как он?» А я без понятия! Он о тебе только и спрашивал… Напишешь ему?

Я написала. Долго сочиняла то послание. Хотела сделать его всеобъемлющим и сильнодействующим (что немного затрудняла необходимость писать транслитом). Объяснить и объясниться. Оправдать себя и Бестужева заодно. Избавить Митю от боли и возможного чувства вины. Выразить всё, что испытывала к нему. Попросить прощения. Обнять напоследок.

Вроде бы получилось. Три СМС отправила латиницей, в одно ничего не влезло. Закончила я своё письмо словами: Pozhaluysta, ne otvechai.

Митя послушался.

Последовавшая за этим стадия принятия понравилась мне меньше всего.

Особенно тем, как мои новости воспринимали другие люди.

Желая быть честной не только с Бестужевым, но и со всем миром, я рассказала о беременности на работе. Пришла к начальницам, Ахматовой и Цветаевой, поделилась своими планами: трудиться собираюсь до последнего, готова ехать в роддом прямо из редакции интерьерного журнала, вернусь как можно скорее, на время отсутствия подыщу замену…

Мой испытательный срок закончился тут же, с треском. В качестве выходного пособия Анна с Марией выдали разочарованную тираду: «Как же вы нас подвели!» – и двери жёлтого особнячка на Пятницкой улице захлопнулись за мной навсегда.

Чтобы подобного не произошло с одинцовской квартирой, я решила пока скрыть своё положение от домохозяина Волошина. Но лгуном была неопытным, поэтому оставила на кухне витамины для беременных. Прямо посреди стола, как фирменное блюдо. Волошин приехал за деньгами, сел за стол их пересчитывать (ему из-за комплекции тяжело было подолгу стоять), прочёл надпись на коробке с витаминами и тихо, зло проговорил: «Да что ж вы все одинаковые-то. Врут да врут. Снимет девка, а живёт с хахалем!» Я открыла рот, чтобы оправдаться – жила-то честно одна! – но Волошин уже вынес вердикт: «1 декабря чтоб вас тут обоих не было». Поэты жестоки