Жакаранда - Гаэль Фай

Стелла теребила пальцы.

– Хочу напомнить, что за твою школу я плачу уйму денег. Я так много работаю, только чтобы у тебя было будущее. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. Да что с тобой? Я не узнаю тебя, дочь.

– Просто… мне грустно… у меня больше нет бабушки Розалии, – сказала она.

– Ну и что? Я вот лишилась мужа, детей, родителей, братьев с сёстрами. Но я не сижу и не маюсь.

Стелла, не поднимая головы, разглядывала свои туфли, подбородок у неё дрожал.

– Чтобы с этого дня не пропускала школу ни разу. Повторять не буду.

И Стелла больше не пропускала уроков. Каждое утро она заставляла себя вставать и начинать новый день. Из-за чего у неё начались жуткие боли в животе, которые она скрывала от матери, но о которых я в конце концов догадался. У меня в её возрасте тоже были такие: живот ныл от подавленной злости, тоски, обиды, от того, что глотаешь слова, которые хочется выкрикнуть миру в лицо. Смерть Розалии опустошила Стеллу.

Как-то вечером мы сидели с ней на самой верхней ветви жакаранды и наблюдали за кружащими над районом ястребами.

– Хорошо, что ты со мной. Может, по мне и не видно, но с тобой я счастливая. Хотя я знаю, что тебе надо будет возвращаться во Францию и скоро я останусь одна. Теперь уже по-настоящему.

Стелла была права, я должен был лететь назад. Отец каждый день твердил мне, чтобы я вернулся, нашёл квартиру, вложил наследство в недвижимость. И без конца пересылал рекламу и предложения по банковским займам, как будто от этого зависела его жизнь. Но я хотел сперва развеяться, не спеша объехать Европу и только потом всерьёз думать, чем я намерен заниматься. Да, Стелла была права, скоро она останется одна. Я теперь видел, что Евсевия была далеко. И мыслями, и физически. Стелла жила на отдельном, заброшенном острове и взбиралась на верхушку своего дерева, как юнга на грот-мачту.

– Милан, у меня есть к тебе просьба. В школе устраивают литературный конкурс на французском. Нужно написать портрет кого-то из родственников, необязательно живого. Они выберут лучший текст, и автор прочтёт его перед всеми на дне рождения школы, а ещё его потом напечатают и раздадут ученикам. Прежде чем уедешь, может, поможешь мне написать самый лучший портрет, в память о Розалии?

– С радостью, Стелла! Когда сдавать сочинение?

– Через десять дней.

– Ты хочешь описать всю жизнь Розалии? Но это тогда будет целый роман, а не портрет!

Я улыбался, но Стелла была серьёзна как никогда.

– Ты поможешь?

– По рукам!

Она хлопнула по моей ладони, затем опасно выпрямилась на ветке и издала ликующий крик в сторону хищных птиц, круживших в иссиня-черном небе. В тот же день я позвонил отцу сообщить точную дату приезда, чтобы он не волновался, договорился по мейлу посмотреть пару квартир и забронировал билеты на поезда и автобусы для будущего путешествия по Европе.

Тем вечером воздух во Дворце был пропитан напряжением. В самом центре толпы Сартр с Клодом ожесточённо препирались с тремя полицейскими. Если Сартр размахивал руками и горячился, Клод старался играть роль посредника и сглаживать углы. Но офицер, бывший за главного, с бесстрастным лицом предъявил им ультиматум. Когда полиция ушла, Клод с Сартром, расстроенные, рухнули на пропылённое заднее сиденье старой машины, игравшее во дворе роль дивана. Арендаторы, вышедшие из хижин на шум спора, вернулись к своим делам.

– Что у вас с лицами? Может, скажете, в чём дело?

– Монархии конец, – проговорил Сартр, глядя в пустоту. – Нам вручили приказ о выселении.

– Погоди-погоди, это ещё что за ерунда?

– Собственники требуют свою землю.

– Собственники? Разве Дворец – это не твой дом?

– Разумеется, мой дом! – воскликнул Сартр. – И в этом королевстве я государь! Но, если вдаваться в технические подробности, законы и прочие тонкости… можно сказать, что… я государь, который занял Дворец самовольно.

– Не понимаю, вы что, все эти годы жили тут просто так? Как это возможно?

– Все так делали, – объяснил Клод. – После геноцида, если ты искал жильё, то мог просто войти в дом и он становился твоим. Что Сартр и сделал.

– А до геноцида ты где жил?

– Я родом из Гитарамы. Но когда мне было восемь, родители умерли, я оказался на улице и пришёл в Кигали, где и стал майибобо.

– Во время геноцида Сартр занял этот брошенный дом и превратил его в убежище для детей, которые ему попадались, выживших сирот вроде меня, которые не знали, куда идти. Он их прятал, кормил, лечил. Это святой человек.

– Ну-ну, будет, – смущённо засмеялся Сартр.

– А как это ты ходил везде, не боясь за свою жизнь, когда кругом были заставы? И книги ты что, так и собирал с тачкой посреди бела дня?

– Сартр хуту. – Глядя на моё удивлённое лицо, Клод повторил: – Да, он хуту. Его отец был хуту. Но, вместо того чтобы примкнуть к убийцам или забавляться, выслеживая тутси, как другие дети, он нас спасал. Говорю тебе, это самый праведный из праведников.

– Ну а что за люди вас выселяют?

– Одна руандийская семья, которая уже давно живёт в Канаде, – сказал Клод. – В девяносто четвёртом они приютили у себя уцелевшую в геноциде тётю. В прошлом году она умерла. Возвращаться в Руанду она не хотела, но завещала, чтобы её земельный участок достался тем родственникам.

– И у них есть на это право?

– А как же, – сказал Сартр. – На их стороне закон, на нашей – нищета.

– И никак нельзя это оспорить?

– Никак, – обречённо проговорил Клод.

– Нам, друг мой, остаётся заняться единственным, в чём мы знаем толк, – свыкаться! – бросил Сартр, глядя на меня глазом, который, как всегда, плевать хотел на другой.

Клод встал и сказал, что кое-что мне покажет. Это было недалеко, всего пара кварталов. Когда мы дошли, он толкнул железные ворота, и мы оказались в крошечном дворе. В глубине был гараж, запертый на толстую стальную цепь. Клод открыл его, зажёг люминесцентные лампы, которые секунду-другую моргали, а затем осветили десять новеньких мотоциклов, стоявших в ряд.

– Вот наш путь к отступлению! С этим мы вырвемся из нищеты! – сказал он, и глаза его засияли.

Сартр шёл за нами и теперь стоял позади, улыбаясь во весь рот:

– По счастью, в этом бренном мире есть не только плохие новости!

20

Наше со Стеллой сочинение понемногу продвигалось. Каждый вечер после школы мы усаживались на траве под жакарандой и, прислонив магнитофон к стволу, слушали голос Розалии. Стелла переводила