Жакаранда - Гаэль Фай
– Хорошо. Кажется, я бы всю жизнь мог прожить здесь.
– А я слишком люблю Ньямирамбо, – сказал Сартр. – От такой тишины мне не по себе.
– Вы уже знаете, куда податься, когда из Дворца выселят?
– Я нашёл нам хибарку рядом с мотогаражом, – пояснил Клод. – На следующей неделе перетащим туда вещи.
– Но напоследок закатим самую мощную прощальную вечеринку со старыми майибобо! Ради такого они все съедутся, кто-то даже из Конго, Бурунди, Уганды.
– Это будет что-то! – воскликнул Клод.
– Надеюсь, всеобщий слэм тоже в программе, – рассмеялся я.
– А как же! И целые баки бананового пива!
По тёмной воде в лунных лучах тихо скользила пирога. Звук вёсел, зачерпывавших волны, был едва слышен. Серьёзным голосом Клод объявил:
– Я поеду на холм, где провёл детство. Вернуть землю моей семьи.
Лодка удалялась в густую ночь. И вскоре совсем исчезла, будто её и не было вовсе.
– Давно ты решил?
– Когда нам вручили требование выехать из Дворца. Те люди правы, что забирают своё. Геноцид уже отнял у нас родных, нельзя, чтобы он забрал ещё и памятные места.
– А дальше-то что? Думаешь зажить на том холме среди убийц и их родни? – усмехнулся Сартр.
– Я просто хочу заставить уважать свои права. И напомнить им всем, что я ещё жив.
В воскресенье весь день шёл дождь. Тяжёлый ливень решетил воды озера миллионами мелких взрывов. Небо налилось всеми мыслимыми оттенками синего и серого. Клод с Сартром проспали почти до вечера, а Стелла тем временем приводила свой текст в порядок. Она продолжала писать всю обратную дорогу, хотя автобус трясло на поворотах и ухабах, и закончила в последний момент, когда мы уже въехали в столицу. В толпе на автовокзале, среди толкотни и дыма выхлопных труб, она поблагодарила нас и широко раскинула руки, чтобы обнять всех троих.
21
На следующий день Стелла сдала сочинение, а я отправился с Клодом на холм, где прошло его детство. Часть дороги, во времена суда гачача представлявшая собой пыльные колеи, была теперь заасфальтирована. На месте полей и рощиц выросли из-под земли новые жилые кварталы, сделанные по образцу американских пригородов. Коттеджные миражи – ряды одинаковых малоэтажных домиков, как в зеркальной галерее, бесконечно повторявшей одни и те же отражения. Мне было тоскливо смотреть на эту типовую фантазию о жизни западного среднего класса, которая докатилась до зелёных руандийских пастбищ. Клод не понимал, что не так, – сам он мечтал жить в одном из этих новых домов, в благоустроенном районе с водопроводом и электричеством, где чистят улицы и следят за порядком.
С широкой междугородней трассы мы свернули на грунтовую дорогу, которая шла мимо рисовых полей и запруд рыбных ферм, перепрыгивая через небольшие протоки. Затем мотоциклу пришлось карабкаться по ещё более узкому серпантину, ведущему на их родовой холм. Клод объяснил суть вопроса в окружной администрации и узнал, что надо делать, чтобы вернуть права на землю. Затем мы направились в деревню, где на нас, двух чужаков, один из которых белый, смотрели с подозрением.
– Они меня узнали. Шрам на голове увидели. Для того я и бреюсь наголо. Чтобы напоминать, кто я такой.
Клод не бывал в этих местах после суда в 2005-м. Сила воли и выдержка, понадобившиеся ему, чтобы вернуться пять лет спустя, были выше моего понимания. Мы шли по холму, и весть о нашем прибытии разносилась подобно панике. Вдруг Клод остановился: “Вот тут”. Сквозь заросли высокой травы и кустарника виднелся кусок стены и остов фундамента, некогда бывшие фамильным домом. С минуту Клод стоял неподвижно, опустив взгляд на руины. На поле ниже по склону женщины окучивали фасоль и картошку. Клод спустился к ним. А вернувшись, пересказал разговор.
– Вы знаете, чья это земля, которую вы возделываете?
– Земля эта общинная. Мы ничего плохого не делаем.
– То есть эта земля никому конкретно не принадлежит?
– Кто ты? Ты не представился, приезжий человек.
– Ты, старая женщина, прекрасно знаешь, кто я такой. Или память пропала у тебя вместе с домом, который стоял вон там?
– Ты давно ушёл из этих мест, – сказала другая, с испачканными землёй ногами и мотыгой в руках. – Мы ничего плохого не делаем. Просто хотим прокормить своих детей. Ты живёшь и работаешь в городе. Ты богатый, а мы бедные.
– Как можете вы быть бедными, когда у вас есть семьи?
– Бог – отец для всех своих детей, – изрекла третья.
– Я пришёл не убеждать вас – просто предупредить. Скажите мужьям и сыновьям, что Клод, сын Соланж, внук Вестины, племянник Годельевы и учителя Бертена, приехал за своей землёй и скоро вернётся с решением властей.
На этом Клод, ничего не прибавив, ушёл, провожаемый тяжёлыми взглядами крестьянок. Вскоре на нас смотрел уже весь холм. Было ясно, что наш приезд никого не оставил равнодушным. Вечером жёны расскажут о нём вернувшимся домой мужьям, а те, чуть позже, повторят услышанное в сельском кабаке, и приезд Клода с метисом станет нескончаемым поводом для разговоров, самых разных догадок и домыслов, будет бередить прошлое, пробуждать давние страхи, воскрешать стойкую злобу и жажду мести. Пока мы садились на мотоцикл, пока спускались с холма, мы чувствовали спинами взгляды сотен встревоженных глаз. В ушах у нас гудело смятение, охватившее всю деревню.
В тот вечер Стелла выбежала из школьного автобуса и бросилась ко мне с радостной новостью. Её сочинение отобрали для большого праздника, который будет в школе уже в конце недели. Позже она, сияя, объявила об этом матери:
– Мама! Я выиграла! Выиграла! Они выбрали портрет бабушки Розалии!
Евсевия, растрогавшись, взяла лицо Стеллы в ладони.
– Горжусь тобой, дочка. И Розалия тоже гордится – там, откуда смотрит сейчас на нас.
– Хочешь, прочту его тебе? – предложила Стелла, прыгая на месте от возбуждения.
– Нет-нет, пусть лучше будет сюрпризом в субботу. И тебе нужно хорошенько его отрепетировать за неделю, договорились?
– Сегодня же начну! – сказала Стелла и побежала к себе.
Евсевия сняла туфли и вытянула ноги на журнальном столике на террасе.
– Вид у тебя измученный. Всё рвёшься