Жакаранда - Гаэль Фай
Я уселся на траве под жакарандой. Начинало вечереть – солнце в этот час к нам благосклонно. От пыли я чихнул; сестры-монахини в белых одеждах, смеясь, переходили дорогу; муха на миг приземлилась мне на руку и полетела дальше покорять пространство. Я обдумывал мысль, которую заронила Стелла, – написать историю пяти поколений наших семей: Розалия, Бабуля, моя мать с Евсевией, Клод и сама Стелла.
Солнце скользнуло за колокольню. Пора было выдвигаться. Клод нарисовал мне на бумажке, как найти дом Бабули. Прогулка получилась приятная. Благодаря университету Бутаре когда-то считался интеллектуальным центром страны. Теперь это был сонный город с обаянием ветхости. На углу проспектов Горы Мон-Хуе и Рвасаве я заметил симпатичный, наполовину затянутый вьюнком домик белого кирпича, без ограды и решёток на окнах. Я остановился и на пару секунд представил, как прожил бы в нём совсем другую жизнь, счастливую, среди большой и любящей семьи, без гнетущей тени всего того, что сотрясало страну с первой резни 1959-го года. Я двинулся дальше, вдоль пустых мощеных улиц, под сенью высоких и старых деревьев, мимо квадратных домов с красными жестяными крышами и неожиданными для здешних широт каминными трубами. Пока мы ехали на мотоцикле от Кигали до Бутаре, я, прижавшись к спине Клода, всё думал о нашей с ним связи, о которой ни он, ни я толком ничего не знали. За эти несколько дней я могу выяснить что-нибудь о своём деде Эмманюэле. Я подошёл к дому Бабули – большому и непримечательному, с серой штукатуркой на стенах. Подобрав с земли камушек, я постучал им о железные ворота, вместо звонка. Залаял пёс.
Высокие потолки, эхо от каждого шороха, тишина – вот первые мои впечатления от этого дома. Вечером к Бабуле в гости зашла соседка. Послушав с полчаса, как они говорят на киньяруанда, я, не имея возможности ни уйти, ни занять себя чем-то, вдруг захотел описать наблюдаемую сцену глазами натуралиста. Я достал из кармана блокнот с ручкой и стал записывать.
Внутри уже темно. Кружевные шторы не пропускают свет. Две тени беседуют. Бабушка заваривает чай, пахнет лимонным сорго. Она приносит мне стакан простокваши, а гостье – бутылочку пива “Амстел”. Кружки стоят на накрытом белой скатертью журнальном столике, рядом перламутровая раковина и пластмассовые цветы. На комоде – плетёные корзинки, на стенах – картинки со светловолосым, голубоглазым Иисусом. Единственным оставшимся в жизни Бабули мужчиной. Она с гордостью демонстрирует соседке недавний подарок – кружку с эмблемой РПФ и портретом президента Руанды. Бабуля открывает пиво, а соседка поёт “Тора, тора, тора Кагаме” (“Голосуйте, голосуйте за Кагаме”). Они знакомы со времён Бужумбуры, когда обе жили как беженки в районе Нгагара, в квартале, построенном ещё OCAF[8]. Теперь, вернувшись на родину, они не упускают случая попеть вдвоём. Громкость разговора колеблется от шёпота до резких возгласов. Соседка с восхитительной простотой, не сдерживаясь, рыгает посреди фразы. Давно стемнело, и летучие мыши ужасно галдят. Приходит ещё одна соседка, с тонометром. Электронное гудение. Прибор сжимается вокруг бабушкиного запястья: “Одиннадцать и семь, хорошо!” Она довольна. Соседка зовёт её “Мама Венансия”. Беседа все тянется. Догадываюсь, что они говорят о знакомых, о родственниках, о чём-то невинном и будничном. Мобильные телефоны жужжат и позвякивают. Они отправляют эсэмэски. Одна из соседок показывает на простеньком экране фотографию младенца. Вслух больше не говорят. Только шепчутся. Вдруг голоса снова набирают громкость. Совсем темно. Я уже не вижу, что пишу. Бабуля включает белёсую люминесцентную лампу, к которой тут же слетаются насекомые. Разом возникают лица. Невыразительные. По стене бежит и вдруг замирает геккон. По красноречивым жестам и паре французских слов я понимаю, что речь зашла о чьей-то племяннице с красивым лицом, но огромным задом. И о другой, с толстыми руками. Слышно, как снаружи Бабулина прислуга разговаривает, включает радио, открывает кран. Речь заходит о грустном. Я выхватываю слово “геноцид”. Соседка произносит: “Йооо”. Бабушка тянет слова, напирает на согласные, начинает фразу медленно и затем ускоряется, усиливая трагизм. Соседка прижимает ладонь к щеке и качает головой, будто не веря. Когда заговаривает соседка, Бабуля ей поддакивает, “йего”, или мычит по-бычьи, варьируя это “мммм” на все лады – то удивлённо, то согласно, то осуждающе. Соседка считает, что я похож на “араба”. Несколько раз мелькают французские слова “брак”, “союз”, “конец траура”. Соседки жалуются. Каждую неделю надо ходить на свадьбы, похороны, передачу калыма или завершение траура. Сколько раз приходится наведываться к парикмахеру, к портному за мишанана (традиционное платье). А ещё вносить “лепту”. Бабуля для себя решила не дарить больше 5000 франков за один раз. Но так как приглашают три-четыре раза в месяц, под конец бывает нелегко. Вдруг соседки откланиваются, допив последний глоток пива. Мы провожаем их до ворот, где все быстро расходятся. В большом безмолвном доме скрипят двери, щёлкают замки. Бабуля всё запирает, огромную связку с ключами она хранит в бюстгальтере. У неё есть ключи от всего. От дверей, чемоданов, шкафов, стеллажей, прачечной, магазинчика, кассы. Десятки ключей разложены по конвертам из крафтовой бумаги. А ещё у неё есть специальный шкаф с тарой. Для бытовых нужд, для масла, для сахара, чтобы утром греть на углях воду для мытья. У неё ничего не лежит где попало. Она всё расставляет по местам и целыми днями занята тем, что открывает и закрывает замки. Все, кто окружают её, под подозрением. Она одинока. Дом пахнет свечным воском и отварной фасолью. Она гладит на большом столе свои просторные бубу[9] и платки из китенге. Я спрашиваю, почему она не доверит это Жозефине. Бабуля бормочет, что та не знает, как правильно, что надо остерегаться уцелевших, они завистливые и злые. Мы садимся за стол, я пью чай с лимонным сорго из сада. На ужин мягкая жареная картошка, зелёный горошек, хлеб и маргарин. Бабуля благословляет пищу. Я, перед тем как есть, тоже крещусь. Она, не будучи глупа, смеётся и спрашивает, хожу ли я в церковь. Я трусливо отвечаю: “Иногда”. Она знает, что я вру, но ответом довольна. Она всё подкладывает мне добавки: “Кушайте, кушайте” – её неизменный призыв. Бабуля по-прежнему со мной на “вы”. Но это не из-за особой церемонности, просто, видимо, с тех далёких времён, когда она учила французский, ей запомнилось