Что мы можем знать - Иэн Макьюэн
Поскольку ночами он не спал, то после обеда порой задремывал в кресле. Тогда она звонила или отправляла мейл своей сестре Рейчел, которая стала для нее главной опорой. В одном письме Вивиен жаловалась:
Ужаснее и печальнее всего то, что он выглядит так же, как раньше, когда был еще самим собой. Пока что-нибудь не скажет. Он встает, умывается, иногда даже подстригает бороду. Надевает то, что я для него приготовила. За завтраком сидит на своем обычном месте, пьет кофе. Я поглядываю на его большое доброе лицо и думаю, что все это было дурным сном. Через минуту он встанет и поцелует меня. И пойдет к себе в мастерскую работать над заказом. Он смотрит на меня, и в его глазах мне чудится озорная искорка. Все это время он притворялся! Это была дурацкая неуклюжая шутка. Он проверял мою любовь. И тут он говорит: «Когда они приедут?» Я не отвечаю, и он спрашивает опять. Я ухожу в кухню и начинаю мыть посуду. Знаю, что сейчас он придет туда за мной и спросит: «Что ты делаешь?» Еще только полвосьмого, и весь день впереди. Сбежать некуда — ни мне, ни ему. Если я поведу его гулять, он спросит: «Куда мы идем?» Если отвечу, забудет и спросит снова. Но потом он берет меня за руку и сжимает ее, и я понимаю, что люблю его. Я никогда не отдам его в опеку чужим людям. Мы оба в тюрьме.
Ее сестра приезжала посидеть с Перси, чтобы освободить Вивиен хотя бы на час-другой. Когда Вивиен в первый раз вышла в сад за домом одна, обогнула заброшенный сарай и ступила на гравийную дорожку за калиткой, она «чуть не упала в обморок от постыдной радости». Дорожка бежала позади ряда эдвардианских домиков к пшеничному полю, и там, где она кончалась у сгнившего перелаза, был старый, заваленный мусором меловой карьер и небольшая каштановая рощица. Ее «каким-то чудом пощадила безумная фермерская бензопила». Поле пересекала проложенная тракторами дорога, и Вивиен двинулась дальше по ней, «под гудение размашисто шагающей вдаль линии электропередач». Ее окружала «вызывающе уродливая панорама химического земледелия». Но над этими «унылыми просторами без единого деревца или кустика» синело огромное небо, и «с моей души будто ненадолго сняли чугунную крышку».
Рейчел старалась приезжать как можно чаще, хотя у нее самой были проблемы со здоровьем. Вивиен всегда отправлялась гулять по одному и тому же маршруту. Покинуть дом через парадную дверь значило бы очутиться на скучных пригородных улицах, по которым она и так едва ли не каждый день обходила магазины. Вернувшись после своей одинокой прогулки, она всякий раз окликала Перси и Рейчел прямо с порога; это стало рутиной, которая действовала на нее успокаивающе. В этот период, с 2000-го по 2002-й, умственные способности Перси таяли почти неуловимо, но неуклонно. Вивиен пребывала в отчаянии. Она любила его и жила «с постоянным ощущением непоправимости». Это был не тот Перси, за которого она выходила замуж, не тот, что «подарил мне столько радости и свободы».
Рейчел часто брала с собой Питера, своего старшего. Вивиен племянника обожала. Одиннадцатилетний, он только начал вытягиваться в худощавого, трогательно робкого подростка с изящными движениями. Его темно-русые волосы густо ложились на уши. Он не открывал рта, пока его не спрашивали, а на вопросы отвечал доверительным тоном, в котором слышался намек на богатую внутреннюю жизнь. Еще Вивиен поражали его глаза — темно-карие, под цвет волос, они смотрели ясно, и в них, независимо от его настроения, всегда искрился юмор. Иногда он не то чтобы мрачнел, но как-то странно замыкался в себе, словно не хотел проявлять невежливость, сообщая тетке, что отлучился в некое потайное место, которое не мог толком описать даже себе самому. Она беспокоилась, что его мягкость и деликатность не уживутся с нравами школьного спортзала и жесткой агрессивностью мужского пубертата.
Питер и Перси всегда ладили друг с другом. До болезни они часами вместе возились в мастерской: неизменно добродушный и терпеливый, Перси называл паренька отличным помощником и говорил, что у него от природы золотые руки. Питер схватывал все на лету, поскольку очень интересовался устройством чего угодно — механизмов, погоды, животных, космоса. Его внимание одинаково привлекали и электрическая шлифовальная машинка, и миниатюрные тисочки, привинченные в ряд на краю верстака. У них с дядей сложился своего рода торжественный ритуал: войдя в сарай, Питер надевал один из огромных коричневых фартуков Перси и подогнанные под нужный размер защитные очки, а потом принимался работать с обрезком высушенного палисандра, который дядя приберег специально для него. Перси умел обращаться с племянником как со своим взрослым хорошим приятелем, показывал ему аккорды на банджо и разрешал подержать скрипку, которую делал сам — не по заказу, а для души, воспроизводя из клена и ели знаменитую «Вьетан-Гварнери» 1741 года. Однажды Вивиен увидела, как они идут по садовой дорожке из сарая на ланч рука об руку, оживленно что-то обсуждая, и ее «вдруг пронзило острой любовью к ним обоим. Ребенок, которого у нас никогда не было».
Знай она, что ждет впереди, ее боль оказалась бы еще острее. Когда распад Перси только начался, визиты Питера прекратились, но не по его собственной инициативе, а по решению матери. Когда Питер наконец приехал и увидел, что сарай заперт, дядя Перси изменился и Гварнери забыта, это вовсе не выбило его из колеи. Они с Перси остались друзьями. Пожалуй, новые дядины повадки, ставшие более детскими, даже сблизили их еще сильнее. Перси не донимал Питера однообразными вопросами. Вместо этого они тихо вели бессвязные разговоры, которые могли продолжаться часами. Вивиен подслушала и записала такой:
Перси: Ты не знаешь, почему ветер дует.
Питер: Теплый воздух поднимается вверх.
Перси: А барсуки?
Питер: Они сидят под землей в своих норах, дядя Перси.
Перси: Воздух вверх, кролики вниз.
Питер: Ты хочешь сказать, барсуки.
Перси: Что барсуки?
Роуз знает дневники Вивиен почти так же хорошо, как я, а в литературе и социальной истории того периода разбирается лучше всех известных мне специалистов. Каждую из моих глав она читает еще в черновике, и наши обсуждения часто вертятся вокруг одной и той же темы. Ее настораживает, что я считаю необходимым правом строить догадки и умозаключения, делать обоснованные предположения и восстанавливать чувства и связи людей с помощью разумной проекции на них тех общечеловеческих свойств, которые за минувший с тех пор век практически не изменились. Без этой свободы, говорю я ей, нам останется лишь растерянно пожимать плечами. Костлявая длань научной беспристрастности выжмет из моих персонажей все соки. Я говорю, что мой долг — оживить прошлое, передать его на уровне ощущений, показать, каково было жить в определенную эпоху, сколько бы лет ни отделяло ее от нашей. Роуз отвечает, что мой единственный долг — не погрешить против истины. Перефразируя не Святого Августина, как я думал сначала, а знаменитого философа двадцатого века Витгенштейна, она говорит: о чем невозможно знать, о том следует молчать[18]. Или, добавляет она, всякий раз, когда ты делаешь обоснованное предположение, будь добр в этом признаться.