Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Вступительный сонет, заявляет Киченер, прогудел будто колокольный звон перед молитвой в честь Боговоплощения, призыв к тотальной концентрации. В нем звучала величественная, триумфальная уверенность — «словно игрок в покер за бастионом фишек раскрывает в конце игры свой флеш-рояль». Здесь целый ряд обещаний: «память, бренность, ускользающая суть времени и самой поэзии. А мир природы в символическом образе божества плодородия! С этим ты попал в точку, Фрэнсис. Мы любим ее, даже когда губим. Красота и убийство!» Посулы религии не отвергнуты, но мягко отклонены. Сознательно, хоть и бегло, «ты вызываешь тени своих собратьев по духу, великих поэтов: Донна и Герберта, Вордсворта и Китса, и все эти надоевшие корифеи вдруг чудом обращаются в прекрасных незнакомцев», а затем «отдаешь поклон Уоллесу Стивенсу и его «Откровениям лета»[14]. Конечно, я не забыл, как часто мы его цитировали... «Физическая сосна, метафизическая сосна... Посмотрим на нее прицельным жарким взглядом».» Мимолетные, но щедрые отсылки. Неважно, если они ничего не скажут другим читателям. «Мускулистые перебивы ямбической поступи напоминают шекспировские — Шекспира на его позднем этапе, когда он собирался утопить свою книгу[15]», и во всех поэтических размышлениях, в «галлюцинаторном блеске изобильной природы, наблюдаемой в миниатюре», сквозит «все та же напутственная нота, прощание с оттенком нежной грусти — здесь и любовь ко всему живому, и наше пагубное влияние, будто видишь, как медленно умирает старый друг».

Далее в своем длинном письме Гарри добавляет: «Это потрясающая любовная поэма, Фрэнсис, — настоящий гимн твоей Вивиен». Как поразительна, пишет Гарри, опираясь на свою память или сделанные за столом заметки, та сцена, где двое пускаются вплавь по реке, зажатой в теснине! Может быть, это Уай до ее впадения в Северн, гадал он, или река во Франции, где они были когда-то, — Тарн или Эро? Потом он был «очарован» влюбленными на паперти сельской церкви, которые пришли обвенчаться и завороженно слушают цитирующего Библию викария, «хоть от веры они далеки». У Гарри возникло чувство «возносящегося лика из мириад крошечных лепестков. Затравленный человек, возможно, образ самого Иисуса, приносится в жертву».

Затем пара стареет, их любовь претерпевает изменения, но все же остается любовью перед лицом конца, от которого они не могут оторвать взгляд. «Они вынуждены принять то, что Элиот называл дарами старости[16]». Пятнадцать сонетов, чьи сложные технические требования «удовлетворены играючи», и «пятнадцатый так складно и блистательно подытоживает остальные — поистине твой венец». В набирающем силу финале поэмы проскользнули отзвуки не только Элиота, но также пышного пейзажа из вордсвортовской «Прелюдии» и воспетых Маккейгом шотландских торфяных болот, причем на то и другое словно легла грозная тень лирического отчаяния в духе Плат. «Твоя «Корона» — памятник биологической цивилизации, над которой сгустилась угроза. Меня потрясает не просто блестящее исполнение, но сама грандиозность твоей поэмы».

В тот же день, когда Гарри отправил обычной почтой это письмо, он начал электронное, которое не закончил и не отправил. Он сохранил его в черновиках и, по-видимому, забыл про него. «Влюблены? Да мы с ума сошли. Но я не думаю, что мы». Ни приветствия, ни адресата.

Гуманитарные науки всегда в кризисе. Это уже не кажется мне организационной проблемой; такова природа интеллектуальной жизни и самой мысли. Мышление всегда в кризисе. Но мы считаем себя счастливым поколением. Естественные науки вместе с технологиями (направленными в основном на поиск материалов или их заменителей) съедают львиную долю всего скудного рациона ученых, а мы подбираем крошки. Но с исторической точки зрения этих последков почти хватает, да нам много и не надо. Наши главные музеи и библиотеки перебрались на возвышенности, где им уже ничто не грозит. Все, что когда-либо попадало в интернет, теперь централизованно хранится в Новом Лагосе и отлично каталогизировано. Благодаря квантовым компьютерам и новым достижениям в математике все шифры давно разгаданы. Жаль, что нельзя крикнуть сквозь дыру в потолке времени тем, кто жил за сто лет до нас: если хотите, чтобы ваши секреты остались секретами, прошепчите их на ухо своему самому близкому, самому надежному другу! Не доверяйте экрану и клавиатуре! Иначе мы будем знать все.

Да, сейчас наша жизнь течет спокойно. Когда-то, уже довольно давно, мы, группа честолюбивых молодых ученых, затеяли битву за свой проект — теперь она вызывает у нас приятные воспоминания, поскольку видится сквозь розовую призму успеха. Но какие же эгоистические мотивы двигали нашими противниками и как часто мы тогда падали духом! Для краткости мы называли свою мечту «с девяностого по тридцатый». Наш план состоял в том, чтобы создать в недрах Гумкомплекса, в одном из его бесконечных обшарпанных коридоров, свое маленькое подразделение под официальным названием «Кафедра постдипломной подготовки специалистов по литературе и истории 1990–2030 гг.». Начальство, деканы и профессура, немедленно отвергло нашу инициативу. Слишком короткий период! Все главные войны случились либо до, либо после этих сорока лет. Наводнения еще не было, интернет только появился, Деструкция едва началась. Самая лучшая литература относится к 2050-м и 60-м годам, когда уже засияла звезда великой Мейбл Фиск. Старые профессора просто ревновали, защищали свои поляны, волнуясь, как бы от них не ускользнуло дополнительное финансирование.

Помимо многого другого, их раздражала наша молодость — и правильно. Мы никогда не написали бы об этом в своих заявках и даже не признали бы этого в своем собственном узком кругу, но именно наша молодость и влекла нас к тому периоду. Какая гениальная изобретательность и какая тупая алчность! Какая музыка, какое безвкусное искусство, какие дикие выходки и чувство юмора: лететь за две тысячи миль ради недельного отдыха; строить дома, упирающиеся в облака; переводить древние леса на бумагу для вытирания своей задницы! Но они же расшифровали человеческий геном, придумали интернет, заложили основы развития ИИ и запустили в космос, за миллион миль от Земли, прекрасный золотой телескоп. А кроме того, конечно — стоит ли повторять? — они целыми десятилетиями изумленно глядели, как набирает ход Деструкция и множатся запасы оружия, и почти ничего не делали, хотя понимали, что сулит им грядущее и что от них требуется. Какая свобода и безрассудство, какая пугающая твердолобость! Они были гениальны в своей скаредности, невообразимо драчливы и капризны, равно готовы умереть как за плохие, так и за хорошие идеи. Наука расширяла сферу своего влияния, и вместе с ней процветали религиозные верования и теории заговора. Выдающиеся ученые, музыканты, актеры, спортсмены — они были сильны и смелы, и они были идиотами, выбрасывающими на ветер все что имеют, хотя их высокая культура горько причитала или ревела от боли. Мы застываем в ужасе перед такой бесшабашностью. Они были шумными, азартными, беспечными и свободными, за исключением тех сотен миллионов, чья судьба мало их волновала. Мы жаждали изучать их времена и литературу с нашими студентами. Мы надеялись, что ребята заразятся нашей любовью к буйной энергии той эпохи и сумеют избавиться от привычных ограничений и трусливых догм, которые сковывают наши институты.

Со времен нашей «Политики и литературы Наводнения» мы прошли долгий путь. Мы освоили административные механизмы